Will I make it out alive

В начале следующего рабочего дня приходит тот же мужчина. Сам обрабатывает вчерашние синяки, оставшиеся во многом после него же, а потом доводит жертву до слез и невнятных мольб обычной денежной резинкой, которой щелкает по соскам и головке члена. Заставляет кончить, порет в своей любимой позе тоже до оргазма, а потом, в уже вымотанное тело, вводит принесенный с собой огромный дилдо, яркий на фоне черной комнаты, изогнутый и толстый, будто пенис неведомого чудовища. Приходится постараться, чтобы даже привычное и раскрытое тело сумело принять подобное. Жертва теряет сознание от интенсивности удовольствия и мучений, и тогда мужчина снова занимается с ним сексом — межбедренным, потому что иначе уже не будет никакой стимуляции. Приходит в себя Цинсюань даже сравнительно чистый и в одиночестве — мужчина всегда покупает три часа, но заканчивает быстрее. Небольшой перерыв, новые клиенты. Краткая пауза в середине дня, а после нее в комнату входит сразу три человека. Смеются, перешучиваются, насмешливо успокаивают проститутку, что все будет хорошо, не порвут. Один достает фотоаппарат, другой закрепляет на голове камеру. — Смотри, какой красивый! Эй, подними ему ноги, я хочу дырку крупным планом снять. Давай, Цин, будь хорошим мальчиком. Вот умница. Потом один ложится под него, хоть это и очень неудобно, а второй, с камерой на голове, пристраивается сверху, медленно вводит член по огромному количеству смазки, но все равно болезненно туго. Им все нравится. Особенно крики, стоны и плач, который Цин не может сдержать. Третий берет его в рот, потому что не может дождаться своей очереди. После них все жалуются на раздолбанную дырку. Заставляют плотнее сжиматься, берут в горло. Во рту проститутки почти все время расширяющий кляп, не позволяющий закрыть рот. Это долгий день. Больно. Больно и грязно — снова. Цинсюань думал, что почти привык, хотя бы немного, но не выходит привыкнуть. Не выходит не чувствовать, как забирают право контролировать собственное тело, присваивая его себе, чтобы потом откинуть как фруктовую шкурку. Цинсюань уже запомнил мужчину, от которого получает почти человеческое, как в насмешку, отношение сначала, а потом едва ли не больше всего боли и унижения одновременно. Еще раз так — Цинсюань не уверен, что вынесет. Слишком много, постоянно оставаться с этим на границе сознания, все чувствуя, осознавая и не в силах закрыться. В перерывах он уже не плачет, лишь судорожно дышит, пытаясь добрать кислорода, которого будто мало. Троица пугает, как только Цинсюань понимает, что они зашли в комнату. Нет. Он просто не сможет. Не троих. Камера остается на краю внимания, оттесненная страхом, пока уже в процессе, когда Цинсюань отчаянно пытается абстрагироваться от тела, не звучит «улыбнись зрителям, детка». Что бы сказал брат, если бы нашел такое? Цинсюаню влетело даже за запись его дефиле в платье на студенческой самодеятельности. Шансы, что мир соберется, прекратит разваливаться от каждого клиента все больше, рушатся окончательно. Цинсюань бы плакал, но с членом во рту сложно даже дышать. Остальное сливается в один поток, где Цинсюань почти слышит свой голос… Кажется, перед клиентами он тоже теперь извиняется на любое их раздражение? Он даже не уверен. Когда приходит Хэ Сюань, кляп так и не убрали. Поэтому первым он делает это — подойти быстро, расстегнуть ремень на затылке, вынуть расширитель из замученного рта с припухшими губами и покрасневшими, но все-таки не разорванным уголками. Цинсюань пробует улыбнуться. Он пришел. Обещал — и пришел. Горло ещё словно пересохло, а губы не слушаются, поэтому выходит не с первого раза. — Хэ-сюн, — от его прикосновений больше не дергаются вовсе, даже сейчас, едва осознавая реальность после затянувшегося дня. Хэ Сюань на мгновение замирает. Затем с усилием заставляет себя отойти, вымыть кляп, пшикнуть антибактериальным спреем и положить на место на полку. Вернуться к Цинсюаню, отстегнуть его, отнести в ванную. Какой я тебе Хэ-сюн, когда я делаю с тобой вот такое? Что делать, если Цинсюань сойдет с ума? Подумает позже. К нему продолжают ластиться, как до этого. Сегодня тело опять не слушается, но это не страшно. Так даже немного проще: и чувствуешь его от этого хуже, меньше достается боли и так перегруженному за день дрянью мозгу. А так… Почти легко. К концу времени, когда стало почти плевать, что делают, потому что больше нечем было чувствовать, было вообще… Пугающе просто. Вымыть волосы. Нанести бальзам. Шапочка. Вымыть тело. Цинсюань похудел. Даже за прошлую неделю не отъелся. Завернуть в одеяло. За стол, суп и булочки, как всегда. Все как всегда. Уж три недели Цинсюань как-нибудь переживет. Надо будет снова забрать его в конце недели, чтобы восстановился, потом останется еще две. Или он просто привыкнет. Цинсюань благодарит, едва слышно, но часто. Улыбка дрожит, едва не скатываясь в слезы каждый раз, но слезы не делают ничего лучше. Он уже запомнил. — Перестань меня благодарить, — не выдерживает Хэ Сюань. Хмурится. — Можешь рассказать что-то. Знать, что с ним делают, может быть нужно. Хэ Сюань мог не все учесть в табу. Рассказывать… Цинсюань не хочет вспоминать ни о чем: ни о сейчас, ни о жизни до этого ада, чтобы не было больнее. Но рассказывать начинает — сначала заученные конспекты с последнего курса: те, что сдавал в последние полгода. Хватает на поллекции и голос срывается, а рассказ срывается на обрывочную жалобу. Рука с булочкой падает на колени. — Я… Я больше не могу. Иногда слишком больно. Иногда можно не думать, но с тем мужчиной не получается. Всего… Слишком много. — Опиши мужчину, — приказывает Хэ Сюань. Отказать одному или нескольким клиентам можно, просто добавить их в черный лист. Ему странно. Очень странно. — Высокий, — пожимает растерянно плечами Цинсюань. Описывать? Люди затерлись до фигур. Даже этого он узнает скорее по голосу и, как ни унизительно, тому, что он с ним делает. Хэ Сюань морщится. — Что он делает, что это невыносимо? — Он внимательный. Даже если я сначала его не слышу, он продолжает говорить со мной, пока не начну. И в процессе всегда тоже. А это всегда больно. И… Мне это нравится, — голос срывается. Цинсюань жмурится, сдерживая слезы, не в силах смотреть на Хэ Сюаня. — Я так не могу. Мне не может… Хэ Сюань молчит, слушая. Потом длится тишина. — Тебе не может нравиться, что тебе больно, — заканчивает очень ровно и негромко. Цинсюань мазохист. Хэ Сюань смотрит камеры временами, но на такое не попадал. Видимо, этот клиент чем-то особенный. Хэ Сюань понимает, что начинает злиться. Цинсюань кивает, не поднимая взгляда. Вытирает ребром ладони слезы. Откусывает булочку. — Извини, — ему одновременно стыдно жаловаться и это ощущается облегчением. Хэ Сюань коротко пожимает плечами. — Хватит извиняться. Ешь. Внутри медленно бурлит что-то черное и густое, но на Цинсюаня он не злится. Только на этого мужчину. Цинсюань затихает, дожевывая булочку. Сложно. И от чувства облегчения, что рассказал — тоже. И что Хэ Сюань ничего ему за это не сказал. Не осудил. — Спасибо, — совсем тихо. — Перестань меня благодарить, — повторяет Хэ Сюань. — Доедай. Осталось пять минут. Этот мужчина больше никогда его не тронет. Даже если его время прямо в начале следующей смены, Хэ Сюань хоть через Хуа Чена выкупит эти часы, но этому мужчине Цинсюань больше не достанется. Цинсюань замолкает, сосредотачиваясь на еде. Чтобы Хэ Сюань уходил он не хочет, но просить остаться бессмысленно. — Ты придешь завтра? — Да, — отвечает он коротко. Помня, что может последовать, говорит сразу: — Обещаю. Цинсюань улыбается. Не благодарит вслух, но словно расслабляется весь. Сам покорно залезает на кровать так, чтобы можно было его пристегнуть. Если это сделают раньше, Хэ Сю… ань, возможно, посидит рядом. Хэ Сюань не знает, что думает и что чувствует, и знать не хочет. Просто затягивает ремни наручей, смотрит на время, задерживается еще на минуту. Уходит — у него начало работы в кофейне вскоре после этого, а до того надо успеть зайти на рецепшен к зевающей девочке, работающей в перерыве — определить и добавить в черный список мужчину, с которым Цинсюаню невыносимо. Спокойная смена, пока Цинсюань спит. Потом Хэ Сюань заставляет себя не смотреть постоянно на съемку с камеры. Потом лечь спать. И не думать, что все время, пока он спит, в борделе через два квартала мучают и насилуют Цинсюаня.