Will I make it out alive

Боль уже привычна. Когда она не приносит с собой удушающего стыда от собственного удовольствия. И не только боль… Если не плакать — клиенты добрее. Если научиться ещё и улыбаться — становится более мерзко самому от себя, но тоже немного помогает. Цинсюань с удивлением понимает, что даже не хочет умереть, просто отчаянно не хочет чувствовать ничего вовсе. Получается средне, тело то чувствуется только подробнее, то вовсе остается только картинка на зеркальном потолке. Приходит самый первый его клиент — тот, со светлыми волосами. Улыбается: — Ну как, обжился? К тебе очередь на все свободные слоты, я попал только потому что другое бронирование слетело. Надо бы твоему хозяину цену на тебя поднять. Вот какой популярный и сладкий. — Можно сказать… — Цинсюань отвечает потому что спрашивают. Даже улыбается. Он его знает. С ним было не больно… Кажется. И даже почти не противно, наверное. Ну, если сравнивать… Какую же гадость он думает. — Да, правда обжился, — даже с легким разочарованием вздыхает юноша. — Подними ноги, хороший мой. Хочу посмотреть, в каком состоянии твоя дырочка. Помнишь, как мы тебя готовили в первый раз? Тогда в тебя даже один палец с трудом входил. Цинсюань сжимает губы, отводит взгляд. Сейчас будут комментарии. Он не хочет их слышать. Надо было молчать, наверное. Этот бы, наверное, не стал ничего делать. Снова стыдно, как в первый день. Как он вспыхивает, будто до сих пор девственник! Юноша от него в восторге, честное слово. Жаль только, непослушный. — Стесняешься? — спрашивает сочувственно. — Ничего, я понимаю, что после стольких партнеров узким не останешься. Давай, Цин, не расстраивай меня. Подними ноги. Это имя… Лучше бы было что угодно, кроме того, что звучит как сокращение. Словно просто кто-то из знакомых иначе сократил. Цинсюань вздрагивает всем телом, но исполняет просьбу-приказ. Юноша улыбается, садится между его ног, подстелив полотенце — простыня уже не первой свежести. Обтирает проститутку влажными салфетками, гладит тонкие ноги. Касается алой, мягкой дырки, лишь слегка сжимающейся под прикосновением и снова беспомощно открывающейся. — Бедный мальчик, — мурлычет юноша. — Ты был таким невинным, а теперь растрахан так, что и два сразу, наверное, легко входят. Скажи, я прав? Или под двумя сразу ты все еще кричишь? — Я… — он теперь меньше кричит. Прошлый раз, когда было двое кричал. А сейчас стал бы? — Да. Еще… Да. Долго ли? А что будет потом? Цинсюань чувствует глупую благодарность за приведение его хотя бы в относительный порядок. Юноша нежно улыбается. — Хороший. Правильно понимаешь, что «еще». Надевает тонкие перчатки — это уже пользованная шлюха, касаться его голыми руками внутри брезгливо — и окунает пальцы в банку, все еще почти полную. Смазывает трепещущую дырку и вводит сразу три пальца. Они проходят совсем легко, юноша добавляет четвертый, проталкивает костяшки. Прижимает знакомое по прошлому разу нежное место, сейчас объемное, тоже мягкое. Замученное. Но смазка, видимо, заживляющая, раз ему еще не стерли дырку в кровь. Цинсюань кусает щеку, как может втягивает голову в плечи. Отвратительно, когда он стал таким? Прошло же совсем немного… Или нет? Время путается, неделя отдыха кажется теплым сном и миражом. От прикосновения внутри он коротко вздрагивает. — Уже даже реагируешь слабо, — замечает юноша со смесью ласки и неудовольствия. — Ничего, сейчас мы это исправим. Вынимает принесенную с собой игрушку — похоже на анальную цепочку, длинную, но совсем крохотную, как обычные относительно мелкие бусы. — Надеюсь, этого с тобой еще не делали. Слабо? Наверное, когда поймет как, надо ярче. Может быть, и делать будут меньше?.. Цинсюань ловит мысль краем сознания, пока не сосредотачивается на клиенте. Сложно оставаться в моменте, хочется отстраняться. Но его внимание тут интересует. Нельзя, будет хуже. К тому же… — Что это? — Сейчас узнаешь, — обещает юноша предвкушающе. Окунает игрушку в смазку, а затем берет мягкий член проститутки и погружает кончик бус в уретру. — Не на-. — Цинсюань запоздало осознает, что происходит, лишь успевая закусить губу, чтобы не звучать сразу в голос. — Тебе понравится, — обещает юноша, пока игрушка медленно входит внутрь, давит, распирает, стимулирует изнутри. Юноша плотно обхватывает член, заставляя ярче почувствовать каждый шарик, и продвигает игрушку глубже и глубже — до изгиба, где она пройдет по протоку прямо через простату. Странные ощущения. Цинсюань чувствует себя весь странно. Так еще не было, но стимуляция есть стимуляция, пока тело еще не измучено до совсем края — а сейчас ещё нет. Цинсюань тихо поскуливает, жмурясь. Словно под кожу забрались, отзывается снова тело. У проститутки снова встает и юноша довольно улыбается. — Я же говорил, тебе понравится. Продвигает игрушку еще чуть дальше — здесь должен быть эффект электричества, продернувшего прямо через простату. Тянется к презервативу, чтобы надорвать пакетик зубами и раскатать защиту по члену. Сейчас или проститутка будет жаться от удовольствия, или надо будет в него дилдо засунуть. Как раз как будто два сразу. Цинсюань действительно дергается всем телом, ахая практически растерянно. Гнется, невольно подставляясь еще сильнее от изменения позы. Ноет, не в силах понять, лучше замереть или слегка хотя бы ерзать. Действительно жмется, как выходит. Невольно пытается свести ноги. Юноша довольно смеется, стонет потом, войдя и убедившись — сжался, теперь стимуляция есть, хоть и не как от девственной дырочки, конечно. И начинает плавно с удовольствием его трахать — в два отверстия сразу, мучая простату изнутри и снаружи, одновременно буквально физически не позволяя излиться. Цинсюань выгибается, невольно полностью подаваясь на встречу. Он думал, ему уже не может быть слишком много, но теперь… Это унизительно. Но хорошо. Но телу нравится — снова, снова эта подлость, когда нельзя отрицать, что стонешь от удовольствия и собственной слабости. Бусины скользят внутри, четко прослеживается рельеф. Член проходится по простате, вынуждая вздрагивать всем телом от двойной стимуляции. Накусанные, припухшие губы приоткрыты в очередном беспомощном стоне. На лице выражения одновременно мучительного удовольствия и растерянности. — Умница, — стонет юноша. Прикусывает губу, блаженно мыча, ахает. — Да. Вот так, молодец… Ты моя любимая шлюха. Такой хороший… Болтает, явно плавясь от собственных слов, мурлычет, трахая проститутку, одновременно осыпая комплиментами и унижая. «Так боялся, а теперь подмахиваешь». «У тебя такое грязное тело, ммм». «Моя маленькая горячая шлюшка, тебе нравится». «С тобой только так и надо». Этот юноша не первый, кто это говорит, далеко не первый, но он заставляет себя слышать. Цинсюань хочет провалиться сквозь землю. Начать бесполезно, но сопротивляться. Хотя бы спорить. Хоть что-то. Но тело, вопреки разуму, все устраивает — кроме невозможности разрядки. Да и разум плавится, позволяя словам задеть, оказаться будто бы правдой: с ними невозможно поспорить на значительную часть, даже где все не так, а оставшиеся кажутся обоснованными на этом. Хорошо, хотя бы говорить самого Цинсюаня никто не заставляет, хотя стоны и всхлипы немногим лучше. Он омерзителен себе самому. Юноша трахает его удивительно нежно, позволяет кончить, сам угадывая, когда уже край. Дает небольшую паузу, нависнув сверху и выцеловывая шею. — Ты такой милый и вкусный, как жаль, что я не могу забрать тебя себе. — Поцелуй под ухом. — Я бы тебя ласкал и трахал, трахал и ласкал. Ты бы у меня жил голенький, счастливый и только мой. Поглаживает член, заставляя его снова вставать. Цинсюань пытается отдышаться, заполошно, опрометчиво вдыхая за раз столько, что болит грудная клетка. От слов хочется отмыться, хотя прикосновения почти приятны. Особенно сейчас, когда тело снова не воспринимается полностью своим. Он рад, что его не могут забрать. Здесь к нему приходит Хэ Сюань. Заботится… Наверное. Юноша дотрахивает его, кончает сам, блаженствуя, доводит проститутку опять до скулежа и стонов, восхищаясь, каким он остался нежным. Потом отмывается, машет рукой проститутке, уходя: — Я к тебе еще зайду однажды! Игрушку, тонкую и гибкую, из черного силикона, юноша оставляет на полке. Пусть еще кто-нибудь развлечется. Цинсюань рад тому, что это закончилось. Не рад себе, не рад телу, которое пытается снова ощущаться. Он не хочет, чтобы этот парень снова приходил — с ним почти так же сложно отключиться, как с тем мужчиной. А еще Цинсюань помнит его лицо. Может быть, как раз поэтому? Нет, потому что он внимателен. Потому что с ним тоже нельзя обмануть себя и возразить, что ему не хорошо физически от того, что с ним делают. Цинсюань ловит себя на попытке подсчитать, сколько было с ним хотя бы за сегодня. Дается с трудом — и цифра сомнительная. «Подарком» — уретральным саундом, как называет его один клиент — до конца рабочего дня пользуются еще трое. После этого внутри постоянно щиплет и будто чешется. Хэ Сюань, удачно попавший в наблюдении на последнего с этой игрушкой, приходит чуть позже обычного, злой и сосредоточенный. Подобное — принесенные с собой игрушки — запрещено правилами борделя, так что теперь владельца игрушки найдут и сюда он больше не попадет никогда. Не только к Цинсюаню, а и вообще в это заведение. Хэ Сюань достаточно внятно донес это до менеджера смены. Цинсюань узнает шаги — снова — и улыбается отражению в потолке. Смотреть на Хэ Сюаня стыдно. — Ты пришел, — тихо, но в голосе больше улыбки, чем даже на губах. Измученная радость и облегчение. Хэ Сюань с ним. Больше никто ничего не сделает. Хэ Сюань коротко кивает. Подходит к полке, смотрит с брезгливостью на чужеродную игрушку. Не касается — выбросят работники, когда будут отмывать комнату, просто отворачивается и идет отстегивать Цинсюаня. Вымыть его и осмотреть. Ему можно было навредить этим предметом. Цинсюань цепляется за него еще больше, чем обычно. Как Хэ Сюаню не противно его касаться? Надо, наверное, меньше самому к нему льнуть, это должно быть неприятным. Но у него не получается. Цинсюаня тянет говорить о единственном, что происходит, но одновременно хочется никогда не упоминать при Хэ Сюане очевидного. — Рассказывай, — коротко велит Хэ Сюань, опустив его в ванну. Сейчас даже не для того, чтобы послушать или чтобы Цинсюань выговорился, а потому что его нужно осмотреть и хочется его отвлечь. Начинает опять с чего-то из прошлой жизни, чтобы вообще хоть что-то сказать. Сбивается. — …сегодня, мне казалось, никогда не кончится, — Цинсюань неуверенно смеется, словно ему это просто дается. — И тот парень принес эту штуку… Это было странно. Он кусает губы. Признаваться, что понравилось и это — как он будет выглядеть в чужих глазах?! Хэ Сюань коротко кивает. — Я знаю. Он не имел права ее приносить. Надевает шапочку на уже промытые и смазанные бальзамом волосы, споласкивает руки и впервые касается члена Цинсюаня не походя, проводя мочалкой вдоль всего тела, а именно его, и смотрит, так же впервые, не вскользь. Вокруг уретры покраснение и припухлость. Очень плохо выглядит. Не ужасно, но как-то, что нужно мазать чем-то заживляющим и беречь. — Я не знаю, на что они имеют право, — почти виновато. Будто он мог бы что-то сделать, если бы знал рамки. Знает он только про отсутствие следов. Под прикосновениями, отличными от обычных, Цинсюань замирает настороженно, но не пытается уклониться. Хэ Сюань, рассмотрев проблему, отпускает его, снова споласкивает руки и начинает купать, как обычно. — Они не имеют права использовать на тебе то, что не взято в этой комнате изначально. Но не пытайся ни с кем спорить. Очевидно, что прикованного проститута-должника не послушают, раз уже собрались нарушить правила борделя. — Я и не пытаюсь, — не спорит, не соглашается: констатирует. Он вообще уже мало что говорит, кроме того, что желают услышать, да и это нечасто. Говорить с Хэ Сюанем сложнее. Вспоминать как это. — Правильно. — Хэ Сюань добавляет гель на мочалку, проводит по торсу Цинсюаня. — Рассказывай. Выкупать его, промыть волосы, вытереть и отнести есть. Потом самому сходить за заживляющим кремом, вернуться и намазать, насколько это возможно. И тогда уйти. — С теми, кто не говорит, проще. Они и хотят простого. Я пытаюсь не слушать, но не выходит. Если не слушать, можно пропустить то, на что надо реагировать, — зачем это Хэ Сюаню? Цинсюань говорит потоком, соскакивая на отдельных клиентов и общее. Хэ Сюань слушает его. Потом относит, закутанного в полотенце, за стол. — Ешь. — Думает и добавляет: — Я сейчас отлучусь и вернусь. Ешь и ничего больше не делай. Не уходи. Вслух Цинсюань ничего не говорит, только кивает. Остается на месте, так и жуя булочку. Он правда будет сидеть и есть. Даже с места не встанет, хотя может. За лекарством мотаться приходится даже не в аптеку через дорогу, а только к рецепшену — там его ловит ужасно виноватая работница и вручает тюбик заживляющей мази. Хэ Сюань даже вполне ценит извинение — лекарство новое, с целой пленкой, и дорогое. Возвращается быстро и очень рад обнаружить Цинсюаня сидящим на прежнем месте. Цинсюань поднимает взгляд от собственных коленей на Хэ Сюаня, словно сразу расслабляясь. Рассеянное отрешенное лицо сменяется нерешительной радостью. Может быть, сегодня он задержится подольше? Все не должно быть так. И Цинсюань не должен смотреть так. Остается сесть и ждать, пока он доест. Потом проводить в туалет. Хэ Сюань мельком хмурится, думая, что Цинсюаню сейчас наверняка будет больно, но с этим ничего не сделаешь. Только, уже собираясь пристегивать его к чистой постели, сказать: — Я обработаю воспаление. И сесть рядом открывать тюбик. — Спасибо, — тихое, полное искренней благодарности. — Как тебе не отвратительно ко мне прикасаться? — Цинсюань сам не понимает, почему рискует спросить. Хэ Сюань молчит, обхватывая маленький мягкий член и обнажая головку, чтобы нанести горошину крема ровно на отверстие уретры. Проводит по ней мизинцем, заставляя крем проникнуть чуть глубже внутрь, добавляет еще одну и возвращает крайнюю плоть на место, защищать заживающее повреждение. Только после этого коротко отвечает: — Не отвратительно. — Но почему? — Цинсюань радуется, что тело хоть сейчас не подводит. Что все это не превращается в окончательную потерю даже не уважения к себе, а веры в то, что у него еще остался он. Было бы непростительно, если бы на оказанную заботу Хэ Сюань получил… Хэ Сюань впервые за долгое время смотрит ему в глаза. Кажется себе зримо растерянным и смущенным, а потому злится, отрезает: — Не задавай дурацких вопросов. Хэ Сюань его сам во все это засунул, в конце концов! — Прости, — Цинсюань закрывает глаза. Ладно, не отвратительно — и надо не допытываться, а радоваться. Хочется попросить забрать его с собой. Но он знает ответ.