Will I make it out alive

Первый клиент приходит всего через пять минут после Хэ Сюаня, и его полностью устраивает тихо всхлипывающая проститутка. Он для того и пришел — выбить из кого-нибудь милого, хрупкого и красивого слезы, крики и просьбы прекратить — сначала жесткую порку до вспухших алых рубцов, потом не менее жесткое насилие. Оказывается, если использовать только каплю смазки поверх презерватива, даже очень растраханная дырка может давать приятное трение клиенту — может мучительно гореть. Второй закрывает член Цина в маленькую клетку, а затем прижимает к ней мощный массажер, который пробивает вибрацией до самого нутра. Член, не способный встать, мучительно болит, стиснутый клеткой, а когда клиент добавляет стимулятор простаты, проститутка даже без полной эрекции кончает долго, несколько минут, в которые стоны, судороги и выплески семени чередуются с отчаянными криками, бессвязными мольбами и попытками отстраниться от совершенно мучительной гиперстимуляции. Третьему клиенту Цин достается в полубессознательном состоянии, и тот сначала приводит его в себя пощечинами и ледяной водой в лицо, а потом грубо берет в горло и удовлетворяется на этом. Четвертый, пятый, шестой — они сливаются воедино, просто безостановочно мучая его. Перерыв после седьмого. Еще восемь остается. Когда выходит последний, проститутка залита спермой, на нем остался пояс верности, и тело все еще мелко подергивается — этот последний тоже любил гиперстимуляцию и вслух сокрушался, что среди оборудования комнаты нет электрической зубной щетки. Он хотел бы прижать вертящуюся головку к уздечке и держать так, пока Цин не потеряет сознание от удовольствия, смешанного с болью. Впрочем, он и без щетки добился почти такого же эффекта. Цинсюань прекратил считать на четвертом — и так и не начал заново после перерыва. Тело просто не его, до слез, если бы он не плакал уже — от того, как выкручивает мышцы и судорожно до сих пор все жмется внутри. Голова отключилась где-то после второго после перерыва — или пятого до? Цинсюань правда не уверен, глядя бездумно на свое отражение в зеркальном потолке. Залитый спермой — своей и чужой, вздрагивающий всем телом, он отвратителен сам себе, но даже на это нет сил. Он закрывает глаза, тихо постанывая: тело наконец прекратило так вздрагивать, но ощущения уходят медленнее. Хэ Сюань заходит в комнату и сдержанно ругается сквозь сжатые зубы. Можно же хоть как-то убирать за собой! Подходит к кровати, проговаривает: — Это нужно с тебя снять. Наклоняется, чтобы разобраться в устройстве клетки. Цинсюань узнает его, но от прикосновения в первый раз за долгое время дергается в сторону. Нет, нельзя, чтобы это был Хэ Сюань, тогда станет заметно, что тело и тут решило иначе, и тут он чертов извращенец сам. Хэ Сюань жестко прижимает его к кровати, надавив на бедра. — Не дергайся, — приказывает. — Ты не будешь спать в поясе верности. Я его сниму в любом случае. Не мешай и мне не придется тебя держать. Почему тела не может просто не быть?! Цинсюань вынужденно замирает, не дергаясь больше. Он не хочет спать в этом, просто и показывать Хэ Сюаню, что ему — телу? — не хватило всего, что с ним сделали, чтобы не реагировать, он хочет еще меньше. Смотрит в сторону, кусает губы. Жмурится. Хоть бы Хэ Сюань ничего не сказал. Хэ Сюань находит замок — простой винт, вставленный в соединение кольца, надетого за мошонкой, и клетки. Выкручивает его, снимает клетку. Обнаруживает мгновенно налившийся до полной эрекции член, открывшаяся головка из бежевой становится почти пурпурной от прилившей крови, из уретры сочатся капли предэякулята. Хэ Сюань хмурится, поджимая губы. Могли бы доводить дело до конца и все-таки прибирать за собой! Стыд накатывает волной. Если до этого ещё был шанс, что ему казалось, теперь очевидно, что нет. Небеса, как можно после всего, что с ним сделали, так реагировать? Кто он после этого? Цинсюань знает ответ, это он слышал слишком часто здесь. Но все равно, не при Хэ Сюане же вот так. — Прости, я… — «ничего не могу с этим сделать», «не хочу, чтобы и ты смотрел на меня как на шлюху», «не знаю, что сделать с этим всем». Слова застревают, путаясь. Член, даже освобожденный, ноет только сильнее. Хэ Сюань коротко кивает. Сначала думает спросить, помочь ему или оставить так, но оценивает горящие щеки Цинсюаня, слезы в глазах и что при этом у него слегка подергиваются бедра, требуя свое, и просто спокойно обхватывает его член ладонью, положив большой палец на уздечку. Потому что если спросить, Цинсюань откажется, а ему явно очень нужно. Цинсюань чувствует, что проваливается сквозь землю в магму. Стыдно до всхлипов, и при этом прикосновение само ощущается уже облегчением — и еще одной пыткой: невольно он толкается в ладонь. Цинсюань ненавидит себя и за это, и за то, как легко придушенный стон срывается с губ, и за то, что Хэ Сюаню приходится к нему прикасаться. Хэ Сюань не смотрит ему в лицо, только на собственную «область помощи». Дрочит Цинсюаню спокойно, быстро наращивая темп, жестко проходясь по уздечке большим пальцем. Если его не перегрузили гиперстимуляцией, это не потребует много времени. Если перегрузили, Хэ Сюань просто подключит вторую руку, чтобы все время жестко, почти грубо ласкать головку. В конце концов этого должно хватить. У самого постепенно встает, как Хэ Сюань ни пытается абстрагировать от происходящего. Вторую руку подключить все-таки приходится: Цинсюань рвано дышит, срываясь то на стоны, то на хныкание и поскуливание, выступают новые капли влаги. Бедра дергаются в попытках податься в руки, найти нужный угол, получить наконец нужную до слез разрядку — чтобы, перепачкав больше себя, но и ласкавшую головку руку, остаться, мелко вздрагивая в омерзительно ясном сознании. Цинсюаню, как бы не радовалось разрядке тело, очень хочется умереть. Хэ Сюань спокойно кивает, одобряя взаимный успех. Вытирает руки о без того грязную простыню и начинает освобождать Цинсюаня, чтобы потом, как обычно совершенно равнодушно поднять его на руки и отнести в ванную. Как будто вовсе ничего не случилось. Как будто у него самого не стоит до боли и желания перевернуть Цинсюаня лицом вниз, вздернуть за бедра и войти в мягкую дыру, принявшую многих клиентов. — Прости. Прости-прости-прости, — Цинсюань частит, начиная в какой-то момент всхлипывать. Он не хотел, чтобы Хэ Сюаню пришлось к нему прикасаться иначе, чем он это делал до этого: наверное, это омерзительно должно быть? Но даже сейчас от прикосновений было бы только спокойно и хорошо, если бы не стыд и собственный ужас. Цинсюань хочет отстраниться, но лишь снова прижимается, ещё плотнее, чем обычно. Хэ Сюань опускает его на дно ванны. — Мне нужно включить воду, — проговаривает, чтобы его отпустили. Обливает Цинсюаня из душа, смывая свежую сперму, берется, как обычно, за отмывание волос. Все нормально. Все как обычно. Хэ Сюань, стоя на коленях, прижимается пахом к борту ванны, чтобы хоть немного остудить собственное желание. Цинсюань хочет провалиться сквозь землю. Хэ Сюань никогда до этого момента не трогал его иначе, чем для чего-то технически необходимого. А тут вот так. Но это, наверное, для него тоже технически необходимое, это ведь сейчас бы мешалось? Цинсюань жмурится, трясет головой отгоняя совсем неуместное: а если бы Хэ Сюань его взял, это тоже бы было так успокаивающе, как все, что он делает? Как он вообще про такое мог подумать?! Все слова про него, выходит, правда? Нет, он просто слишком хочет, чтобы какое-то время было не плохо. Просто… — Рассказывай, — говорит Хэ Сюань совершенно спокойно, промывая волосы. Тело, к счастью, понемногу успокаивается, смиряясь с тем, что ничего не получит. Но вечером нужно будет уделить себе внимание в душе, чтобы больше такого не повторялось. Цинсюань постепенно успокаивается. Все хорошо. Хэ Сюань, кажется, не злится, что ему пришлось разбираться с возникшей ситуацией — и Цинсюань бескрайне за это благодарен. Он говорит, путаясь, кто был за кем — но почему-то с каждым днем, выходит подробнее, хотя сами клиенты сливаются в один поток. И отстраненнее. Если сначала Цинсюань всхлипывал и срывался в слезы, то сейчас большую часть рассказывает, лишь иногда внезапно всхлипывая. Хэ Сюань слушает отстраненно, купая его. Думает — Цинсюань привыкает понемногу. Возможно, третья неделя для него пройдет легче, а к концу четвертой он полностью освоится в роли проститутки. Тогда можно будет продлить контракт. И перестать приходить, возможно, только получать обещанные деньги за аренду и выплачивать с них долг Хуа Чену. Думать об этом очень… странно. Хэ Сюань не хочет формулировать иначе. К моменту, когда он вынимает Цинсюаня из ванны, основную комнату заканчивают отмывать, как обычно. — Попробуй идти сам. Это будет ему полезно. Цинсюань кивает, все ещё смущаясь смотреть на Хэ Сюаня. Шаги неуверенные, хочется снова удержаться за стенку, приходится постоянно тормозить взлетающую руку и сначала не сворачивать к стене, чтобы пройти большим кругом, но вдоль нее. Оборачивается на середине пути, вспоминает, что смотреть неловко, разворачивается назад. Теперь еда и снова кровать. Значит, дойти до стола. Хэ Сюань скупо улыбается, следя за ним. Коротко хвалит, когда Цинсюань садится за стол: — Молодец. До сих пор странно на него смотреть. Нужно дождаться, когда он доест, велеть походить еще, пока у Хэ Сюаня есть время, а затем пристегнуть к кровати. Завтра уже пора будет его забирать. Спать на одной кровати будет невозможно после того, что сегодня произошло. Надо купить второй матрас и постельное белье. Еда сегодня ощущается совсем безвкусной, Цинсюань уже отчаялся понять, почему иногда так: и еда, и прикосновения, и мысли как в вате, а иногда наоборот, тошнит от одной интенсивности. Тарелка пустеет, и он смотрит на нее несколько секунд, осознавая, что ложка ткнулась в дно. Откладывает. Поднимает голову. — Спасибо, — и снова взгляд почти сразу соскальзывает. Интересно, завтра будет так же неловко или забудется? Хэ Сюань придет завтра? — Пройдись, — велит Хэ Сюань. — У меня еще семь минут. Не думать. А лучше и вовсе не чувствовать — ничего. Цинсюань предпочел бы свернуться рядом с ним на кровати. Или хотя бы просто лежать, пусть и пристегнутым, чувствуя, что он сидит рядом. Но о таком не попросишь. Он вообще не в том состоянии, чтобы просить, поэтому послушно встает. Ходить можно не думая. Он очень старается не думать, чтобы молчать. Семь минут подходят к концу, когда Хэ Сюань говорит: — Возвращайся на кровать. Пристегивает его, велит, как часто делает: — Спи, — и уходит. В этот раз Цинсюань не спрашивает, вернется ли он. Будто вопросы понижают шансы. Будто… Будто хотя бы на это он может повлиять, не делая что-то. Повышает шансы. Смешно. В одиночестве он какое-то время лежит, глядя в собственное отражение, стряхивая с себя и ощущение рук клиентов, и… других. Что он об этом думает, кроме ненависти к себе за то, что Хэ Сюань был вынужден с ним так взаимодействовать? Только потом правда закрывает глаза. Этот день мало отличается от предыдущего. Цин привлекает клиентов определенного типа, которым нравится невинный мальчик в качестве развлечения, объекта для унижений, насилия и порки. Кто-то обращается с ним чуть более по-человечески, даже разговаривает, кто-то сразу вставляет кляп-кольцо и весь свой час дерет попеременно в разные дырки, засаживая в глотку по самые яйца и наблюдая, как корчится, задыхаясь, проститутка, как сучит ногами и наливается член. Этот рефлекс развлекает любителей так или иначе придушить жертву, и дает повод еще раз назвать заплаканного красивого мальчика шлюхой. Сегодня ему достается в том числе аккуратная, но от того не менее болезненная порка по эрегированному члену под рассказ о том, насколько он плохой грязный мальчик, какая у него жадная дырка, и что в борделе ему самое место. Последний клиент ухитряется ввести крупную головку массажера прямо в анус жертвы, сильно, едва не под размер кулака, растянув его, а затем включить в таком положении, распирающим, плотно вжатым в без того набухшую замученную простату. Проститутку это выбивает в череду долгих мучительных оргазмов, перетекающих один в другой до тех пор, пока сил в теле не остается вовсе и он только изредка конвульсивно дергается, а из члена безостановочно течет жидкость, уже совсем не похожая на семя, прозрачная и жидкая, как вода. Взгляд у шлюхи совсем мутный, когда его бьют по щекам, снова берут в рот, так и не вынув массажер и снова, снова унижают, принуждая верить — с ним только так и можно. Он грязный, испорченный, он заслуживает быть оттраханным всеми этими людьми. Этот клиент прибирает за собой, вынимает массажер. Сильно лучше от этого не становится. Цинсюань хочет умереть. Точнее не быть здесь, не помнить ни свое имя, ни это место, ни собственных мыслей, ни прошлую жизнь, ни эту. Ему нравится, что с ним делают? Выходит, что так, раз тело отвечает, раз временами его выкручивает от удовольствия там, где должны быть только отторжение и боль. Ему нравится. Это повторяют снова и снова, это вынуждают повторять его самого, доводя до оргазмов или криков боли. Используют как куклу, просто игрушку для собственного удовольствия — а он не пытается сопротивляться. Он заслужил каждое из оскорблений. Шлюха. Жадная дырка. Плохой мальчишка. Грязный. Развратный. Каждое из, иначе почему с ним так можно, почему он еще не умер от стыда и отчаяния, а даже пытается говорить с теми, что требуют этого? Цинсюань хочет не быть так сильно, что у и без того ослабшего от нагрузки и оргазмов тела и разума почти получается впасть в забытье. Хэ Сюань снова приходит со спортивной сумкой, оставляет ее в ногах кровати. — Это я. Подходит, чтобы отстегнуть его. Цинсюань сегодня выглядит совершенно измученным. Цинсюань заторможенно поворачивает голову. Хочется одновременно прижаться к Хэ Сюаню, как только тот отстегнет, прячась от собственных мыслей, и исчезнуть, потому что как вообще можно к нему прикасаться. Но то, что Хэ Сюань пришел, это хорошо. Это конец дня. Это почти тишина, в которой всякую грязь будет шептать только собственный внутренний голос, который не отстанет, но хотя бы не вторит чужим словам. Хэ Сюань освобождает его, поднимает на руки. Проговаривает сразу: — Сегодня я заберу тебя. Отдохнешь. Несет в ванную, отмывать, как обычно. Цинсюань вскидывает неверящий взгляд, в котором медленно проступают огоньки надежды. Кончилось? Это кончилось, правда? То, что его вряд ли заберут насовсем, он предпочитает не помнить. Хэ Сюань отвечает на взгляд кивком — да, правда, заберу. Опускает на дно ванны, смотрит на Цинсюаня и не велит, как обычно, рассказывать, а просто берется его купать, оттирая до чистоты. Вымытого относит к кровати, сажает на край. Ставит рядом спортивную сумку. — Одевайся. То же белье, тот же мягкий спортивный костюм, та же обувь. Вещи, которые с прошлой недели стали вещами Цинсюаня. Одевается Цинсюань поспешно, словно если не успеет, не заберут, пристегнут обратно. Движения выходят совсем суетливые. Может быть, его всё-таки не вернут сюда? Может… Может, все закончилось? Безнадежное, падающее сверху: не заслужил, ты же теперь просто шлюха, радуйся, что не противно тебя забрать хоть насколько то. Хэ Сюань спокойно ждет, пока он одевается. Застегивает пустую сумку, говорит: — Держись за меня. Сам Цинсюань сейчас никуда не дойдет, но, возможно, с поддержкой справится. — Тебе правда… — «не брезгливо». Цинсюань не договаривает, хватается за руку как за спасательный круг, цепляясь за локоть даже активнее, чем требуется. До всего этого на руке Мин И висли и так в том числе: когда Цинсюань тормошил на очередном сборе фанклуба задумавшегося друга. Сейчас он просто боится выпустить из рук реальность вместе с чужим локтем. Хэ Сюань коротко выдыхает — ассоциация с тем, что было в прошлом, что было у Мин И, когда Цинсюань был еще дурацким веселым студентом, ничего не знающим о том, как досталось ему это веселье, резкая, как удар. Мин И был ложью. С самого начала он был только ложью, чтобы подобраться к братьям Ши. У него ничего не могло быть, потому что его самого не было. — Держись, а не виси. Ведет Цинсюаня к выходу — из комнаты, потом из борделя. В свою квартиру, как в прошлый раз. — Прости, — Цинсюань выравнивается. Смотрит под ноги, стараясь просто сжиматься, а не вздрагивать и не дергаться при лишнем шуме на улице. Словно каждый знает, кто он. Откуда. Когда захлопывается дверь за спиной, он заметно расслабляется. — Сядь. — Хэ Сюань отводит его на кухню и опускает на стул. Открывает стоящую на столе коробку. — Ешь. Он купил пиццу ровно перед тем, как пойти за Цинсюанем, так что должна быть еще теплая, хоть и не горячая. Цинсюань слушается, хоть и слегка заторможенно. Смотрит на кусок пиццы, от которого откусывает, так, словно тот должен ему тайну раскрыть. Как все стало вот так. — Не пристегивай меня. Пожалуйста, — тихо, словно даже надеясь, что не услышат, чтобы не влетело за просьбу. — Я больше ничего не сделаю. — Ты не можешь за себя отвечать, — спокойно отвечает Хэ Сюань. — При мне ты будешь свободен. Когда я буду уходить, будешь оставаться пристегнутым за одну руку. — Я… — Цинсюань умоляюще вскидывает взгляд, надеясь убедить, но пересекшись глазами с Хэ Сюанем тут же тушуется. Как он вообще мог о чем-то просить? Хэ Сюань спокойно смотрит на него. Кивает. — Ты не можешь за себя отвечать, — повторяет ровно. — Тогда ты тоже не собирался себе вредить, просто взгляд невовремя упал на нож. Поэтому у тебя не будет свободы в одиночестве. — Хорошо, — Цинсюань кивает, крутя в руках корочку от пиццы, словно не зная, отложить или не брать новый кусок раньше, чем доест его. Хэ Сюань забирает корку у него из рук, откусывает сразу половину и лезет в холодильник за кетчупом. Мин И вечно доедал корочки и за Цинсюанем, и, на фанвстречах, за всеми, кто клал их обратно в коробку. Потому что вкусную еду нельзя выкидывать. Секундное замирание, чтобы проследить за тем, как проходит до холодильника Хэ Сюань. Цинсюань тянется за следующим куском. Никто не любит корочки. Глубокий вдох. Выдох. Да, его нельзя оставлять одного. Хэ Сюань оборачивается, смотрит на него. Засовывает в рот остаток корочки, ставит кетчуп на стол и ненадолго выходит из кухни — буквально на секунды, нужные, чтобы взять с кровати тяжелый плед, вернуться и накинуть его на плечи Цинсюаню. — Завернись. Так проще успокаиваться. За эти секунды сидевший будто в прострации Цинсюань успевает вскинуться, только чудом не встать со стула, чтобы рвануться следом. Одному оставаться страшно до слез, особенно сейчас. Под пледом он затихает, словно не было сейчас этой судорожной попытки сделать… Что-то. — Спасибо, — за плед цепляются, как раньше за локоть Хэ Сюаня. — Пожалуйста, — пожимает плечами Хэ Сюань. — Таскай его с собой пока. Потом поищу тебе тяжелый халат, будешь в нем ходить. Садится рядом, берет кусок пиццы сам и сворачивает ее вдвое — уголок-середина теперь лежит поверх корки. Так и ест, трапецией, вдоль корки. Извращение, да. Зато вкусно — и вкуснее, чем съесть только середину. Как вообще можно не любить еще теплое хрустящее тесто? Цинсюань смотрит слегка наискось от него. Корочки всегда забирал брат, когда он был маленьким, потом брат устроился на другую работу, потом была компания — и можно было есть то, что вкусно. А теперь брата нет. И ничего нет. Пицца есть. И он, теперь просто шлюха. Цинсюань сам не замечает, как снова начинает плакать, придерживая одной рукой одеяло, а второй кусок пиццы. Хэ Сюань смотрит на него. Затем просто ест, потому что глупо будет позволить остыть еще и своей половине пиццы. Только рулон бумажных полотенец ставит ближе к Цинсюаню — заметит, что ревет, захочет вытереться. Или слезы носом пойдут, как почти всегда бывает, и придется сморкаться, так что в любом случае рулон пригодится. Проревется, надо будет его спать положить. Рулон замечают только доев с трудом и всхлипами пиццу до корочки — когда с еще более громким откладывают ее в сторону. Приходится правда и вытирать слезы, и сморкаться. — Извини, — Цинсюань не смотрит на него, только на корочку и изведенные бумажные полотенца. Хэ Сюань пожимает плечами, забирает и эту корочку тоже. — Ешь. Еще два куска твои. Странно. Хотя — какая разница, над чем начать плакать? Корки ведь тоже из прошлой жизни. Хэ Сюань старается не чувствовать, как его самого цепляет эта внезапно протянувшаяся нить в то время, когда все было — хорошо — ложью. Цинсюань ест, постепенно затихая снова, смотрит все так же куда угодно, кроме Хэ Сюаня. Просто пока не может — не пока исчезают эти треклятые корочки. Почему нельзя просто прекратить существовать? Без него всем было бы лучше, если бы его не было вовсе. — Ложись спать, — велит Хэ Сюань, доедая последнюю корку. — Мне пора на работу. Он уже почти опаздывает. Цинсюань кивает, поднимаясь в одеяле, даже доходит сам до кровати, но возле нее замирает: надо выбраться из одежды, чтобы не спать в «уличном», но оставаться в одном белье — почти как без него. Прошлый раз он всё-таки привык, но после перерыва расстаться со знаком эфемерной безопасности сложно снова. — Ложись. — Хэ Сюань смотрит на него и догадывается, в чем дело — первый день тогда Цинсюань спал в одежде. Добавляет: — Разувайся и ложись поверх одеяла. Понятно, что быть раздетым и пристегнутым — все равно что в борделе, пусть даже рука пристегнута только одна и к раме, а не к изголовью. — Спасибо, — Цинсюань смотрит на Хэ Сюаня с достойной других условий искренней благодарностью, прежде чем забирается и сворачивается. Хэ Сюань сам берет его руку, сначала натягивает напульсник — купил спортивные, чтобы не развлекаться постоянно с бинтами, потом застегивает браслет наручников. — Вернусь вечером. — На миг задумывается, потом говорит: — Я поставлю рядом воду. Лучше, чтобы хотя бы пить он мог сам. Приучать есть чаще раза в день глупо, и так дома выйдет два, а в борделе всего один, но оставить рядом воду разумно. — Спасибо, — руку отдают легко, больше не дергаются, как в прошлый раз первые дни. Смотрят с виноватым видом. Хэ Сюаню даже так приходится с ним возиться, хотя он мог просто его не забирать. Цинсюань бы тогда, наверное, сошел с ума, но это же его проблемы, а не Хэ Сюаня. Хэ Сюань действительно ставит рядом полуторалитровую бутылку, кладет книгу, чтобы было не совсем скучно, и уходит на работу. Вечером Цинсюань встречает его таким же виноватым и послушным, каким был утром, Хэ Сюань освобождает его, они вместе ужинают. Потом Хэ Сюань включает на телефоне какую-то новую дораму, садится рядом с Цинсюанем на кровать. А когда уже пора ложиться, достает из-под кровати скатанный в рулон матрас. — Будет удобней спать отдельно, — поясняет. К книге Цинсюань не прикасается, большую часть дня изучая бездумно комнату, пытаясь провалиться в дрему, из которой так же быстро выныривает, не в силах заставить себя уснуть. Страшно. Постоянно кажется, что он еще там, в борделе. Если бы не то, что он пристегнут, Хэ Сюаня он бы встречал в дверях, едва не виляя хвостом. С ним понятнее, что делать. С ним безопасно: при нем ничего не происходит. Дорама тоже хорошо, главное не вспоминать о собственной плазме и том, как Мин И стоически терпел наваливаюшегося на плечо Цинсюаня. Теперь Цинсюань даже расстояние сам не сокращает больше вежливого, как бы ни хотелось прижаться вовсе. На информацию, что спать он будет отдельно, он только кивает, стараясь не дать искривиться в болезненной улыбке губы: он вряд ли заснет, но просить нельзя. — Хорошо. Цинсюаню определенно хуже, чем было в прошлый раз, когда Хэ Сюань его забрал. И в то же время кажется, что он стал спокойней. Просто погрузился совсем в свое существование в виде проститутки, привык, и вспоминать другую жизнь стало тяжелее. Хэ Сюань не знает, что думает насчет этого всего. Просто раскатывает матрас, застилает его и ложится, выключает свет, оставляя только слабый на кухне, который видно через проем — чтобы можно было, открыв глаза, сразу различить обстановку, а не оказаться в темноте. Цинсюань думает, что пролежит без сна всю ночь. И это, в целом, неплохо: слышать, как рядом, пусть и дальше, дышат, видеть другой свет, черный в темноте потолок. Иметь возможность свернуться клубком и не думать вовсе — или, пусть это и больно, представить, что он просто насмотрелся ужастиков и больше никогда-никогда не включит что-то, что «основано на реальных событиях», и так брату и скажет, пусть выбирает что-то про одержимых детей или вроде того. Главное — не думать о том, что было, и, возможно, будет. Выходит достаточно убедительно, чтобы, спустя час, все-таки уснуть — и это большая ошибка. Кошмары накатывают волнами, перекрывая один другой. Кровь брата на щеке, оседающее тело. Первый улыбчивый клиент. Чужие руки, нахально шарящие по телу и комментирующие — шлюхе нравится? — невольную эрекцию. Мерзкий привкус на языке, снова тела, вжимающие в кровать. Лицо мертвого, но почему-то смотрящего на него с омегрзением брата с поджатыми губами и дырой в черепе. «Улыбнись-ка, Цин, ты же хочешь хорошо получиться в кадре! Эй, дай снять его лицо, это будет красиво!» Коридоры университета, где почему-то происходит то же самое — только не пошевелиться теперь у парты. Всем плевать на тебя. Ты этого и достоин. Цинсюань плачет во сне — сначала тихо, почти беззвучно, потом захлебываясь слезами. Потом начинает просить — не надо, не снова, не это, только не это. Срывается на звонкие короткие вскрики. Зовет. Не брата — брат мертв, это он помнит даже там, во сне. Но мозг отчаянно ищет, кто будет новой соломинкой — а такой человек только один. Хэ Сюань резко садится на матрасе. Оглядывается, трет лоб — голова болит от резкого пробуждения. Что случилось?.. А. Цинсюань. В прошлый раз он только утыкался и всхлипывал. Именно. Утыкался. Хэ Сюань вздыхает и забирается на кровать, садится рядом, гладит Цинсюаня по спине. — Проснись, — говорит громко. Цинсюань вздрагивает всем телом, но глаза распахивает сразу же. Дышит еще тяжело: от слез сложно. Садится, собираясь тут же в комок. — Я… Прости, — он кусает губы, его все ещё протряхивает. Хэ Сюань выдернул из сна как раз когда он его звал — и требуется ещё прийти в себя, осознавая, что это не просто продолжение сна, всё было только порождением кошмаров — хотя так ли велика разница? Хэ Сюань кивает. — Попробую лечь вместе с тобой, — проговаривает. — Возможно, так ты будешь лучше спать. Утром могут быть очень большие проблемы, но это он будет решать утром. — Спасибо, — Цинсюань улыбается слабо, двигается по кровати, освобождая место. Все, что хочется — прижаться к Хэ Сюаню и закрыть глаза. С ним спокойно. Почти так же, как было, когда можно было заснуть после вина рядом с Мин И. Или совсем иначе, но даже больше — Мин И не был единственным, что отделяло от ужаса. — Извини. Хэ Сюань коротко качает головой. — Спи. Смысл извиняться за кошмары, которые не контролируешь? Цинсюань послушно сворачивается под боком, не в силах удержаться и не прижаться хотя бы спиной к легшему рядом Хэ Сюаню. Так он засыпает почти сразу, как закрывает глаза, дыхание замедляется и успокаивается.