Will I make it out alive

Неделя проходит странно. Цинсюань послушен и молчалив, его приходится постоянно спрашивать, что он думает про дораму, что хочет на ужин, и поначалу заставлять двигаться. Потом он привыкает делать какие-то вещи без напоминаний, но к тому времени уже и неделя подходит к концу. В воскресенье днем Хэ Сюань велит: — Одевайся. Цинсюань должен отработать еще как минимум две недели. Разговаривать с Хэ Сюанем кажется неуместным. Будто уже нельзя. Будто спрашивают не его. Не ставили бы вопрос с прямым обращением или четким взглядом — не отвечал бы, наверное. Потом привыкает. Можно просто отвечать, не думая. Делать тоже. Так легко. Не думать вообще оказывается легко, когда рядом кто-то, на кого можно обращать внимание больше, чем на себя, а интерьер отличен от комнаты борделя. Даже удается отложить собственное отношение к себе поглубже. Но вопросов, куда именно ему одеваться, не возникает. Цинсюань замирает как был на диване. Отчаянно мотает головой. — Пожалуйста, не надо. Я не выдержу, — словно Хэ Сюань, вот этот Хэ Сюань, который остался спать рядом, который спрашивал про еду и обсуждал с ним, пусть и скупо, сюжет, это какой-то другой Хэ Сюань. Который услышит. — Одевайся, — ровно повторяет Хэ Сюань, не замечая, насколько давит своим неподвижным взглядом и тоном. Так или иначе, контракт был на месяц. Он видел, что Цинсюань привыкает к жизни в борделе. Может быть, не стоило забирать его вообще — только зря дает надежду и сбивает привычку. — Нет, — впервые не между «не надо», продолжая сжиматься, слово можно просто исчезнуть. Почему он вообще тогда его забирает? Неужели нравится видеть, как он, оттаяв, реагирует? Но он ведь столько для Цинсюаня делает, разве он не понимает, что он уже не выдержит? — Я… Пожалуйста, — почему он тогда не выбрал просто быть вещью, это все равно лучше, чем так, чем быть для всех. Хэ Сюань берет его вещи, подходит и просто начинает одевать его силой. Потому что спорить, объяснять что-то, заставлять словами он не хочет. — Пожалуйста, — Цинсюань выкручивается, но не пытается отталкивать. Только выворачивается, словно старается утечь. Лучше бы убил тогда или решил все-таки оставить вещью… А может? — Я… Ты говорил тогда про вещь… Я же сейчас полезнее для такого, наверно? — глупо, невнятно, закусив до боли щеку, чтобы хотя бы так сказать. Отчаянная надежда во взгляде: даже если Хэ Сюань правда решит делать с ним то же самое — это лучше, в тысячу раз. Сейчас кажется, любое его прикосновение приносит с собой покой. Хэ Сюань жестко перехватывает его за запястья, прижимает к кровати, поставив колено на бедро, чтобы ногами тоже не брыкался. Смотрит сверху вниз. — Почему бы? — спрашивает мрачно. Хотя какая разница. Контракт Цинсюань все равно уже отработает. — Ну, я хоть что-то умею, — Цинсюань улыбается, едва не плача при этом. Уголки губ дрожат, но он очень старается. Выходит только хуже: мерзкое ощущение, что делает то же лицо, что и для клиентов. Хэ Сюань не заслужил такого отношения. Он лучше. Взгляд меняется, Хэ Сюань чувствует внутри такую бурю, что не может ни выразить ее, ни даже осознать. На кого он злится в этот момент? К кому чувствует ненависть и отвращение? Почему ему так? — Шлюха, — выплевывает он. — Одевайся! И отпускает, резко отстраняясь. Цинсюань садится, до крови прокусывая губу. А чего он ожидал, что Хэ Сюань, который ничего такого к нему никогда не испытывал, внезапно захочет, чтобы действительно шлюха была рядом в любом из смыслов? Ещё додумался же, решить, что он может быть вообще интересен. Одевается дальше он сам. Не глядя на Хэ Сюаня. Руки дрожат, но не плакать удается. Сам виноват. Кто ты, кроме шлюхи? Хэ Сюань сам накидывает куртку, ждет у двери. — Выходи. Отвести его в бордель и оставить. Зайти уже в конце срока контракта, посмотреть на результат и либо забрать, либо оставить работать дальше. От этого времени отдыха только хуже. И от того, что Хэ Сюань ходит к нему постоянно тоже. Особенно если еще раз потребуется снимать пояс верности. После такого предложения вообще купать его каждый раз будет сложно — Хэ Сюань не сможет выкинуть из головы, что это тело — что Цинсюань — могло быть его. Не спорит. Идет следом, обувается как не видя. На улице, которой пугался и в прошлый раз в обе стороны, и по дороге сюда в этот, словно тоже не замечает. Хэ Сюань злится потому, что он вообще предложил. Он вообще придет ещё? Не может же не прийти. Зря Цинсюань вообще предложил себя. В борделе Хэ Сюань коротко здоровается, получает ключ. Администратор подмигивает Цинсюаню, говорит: — По тебе скучали, Цин! На экране над ее головой сейчас крутят превью ролика с Цинсюанем — рекламный трейлер популярной проститутки. Цинсюань вымученно улыбается, просто реагируя на тон. Администратор не виновата. Наверное. Никто не виноват. Взгляд стекленеет при взгляде на экран. Интересно, это видел кто-то из его друзей или бывших коллег? Нет. Неинтересно. Хэ Сюань отводит его в ту же комнату, велит: — Раздевайся. Бросает на край кровати прихваченную сумку, в которой унесет вещи Цинсюаня. Цинсюань раздевается молча. Складывает аккуратно вещи, пытаясь отсрочить момент, когда пристегнут. Но и на кровать ложится тихо, без споров. — Прости, — вполголоса, когда Хэ Сюань наклоняется пристегнуть. Хэ Сюань не отвечает, затягивая кожаные наручи. Убирает вещи в сумку, застегивает ее, закидывает на плечо и уходит. Желание напиться. Побиться головой о стену, а лучше застрелиться сразу. Решит все проблемы. Вдох. Выдох. У него работа, между прочим, и уже не в кофейне, а по поручению Хуа Чена снова в корпорации. Поэтому собрал лицо и пошел сначала домой, спать, а потом на работу. Почему Хэ Сюань не пристрелил там их с братом обоих? Почему так тошно, разве Цинсюань это не заслужил? Еще ролик этот. Пусть Хэ Сюань еще придет. Пожалуйста.