Will I make it out alive

Хэ Сюань просыпается утром по обычному будильнику, смотрит на время. Долго смотрит. Затем встает, собирается на работу, но идет все-таки в бордель. К Цинсюаню. Потому что надо. Хотя бы надо будет предупредить работников, что больше не придет и за «Цином» нужно ухаживать. Но пока зайдет. — Ты пришел, — с облегчением настолько искренним, что в горле колет, выдыхает Цинсюань с нервной улыбкой, когда слышит знакомые шаги. Его не бросили. Хэ Сюань кивает. Смотрит на него. Все слишком сложно. Подходит освобождать, чтобы повторить все то, что уже было две недели — отнести в ванную, искупать, накормить, проводить в туалет, вернуть на кровать. Все слишком сложно, менять что-то еще сложней, поэтому, видимо, Хэ Сюань продолжит ходить сюда. Просто чтобы все оставалось привычно. Но забирать через неделю все-таки не будет. От этого правда только хуже. Цинсюань сам рассказывает, как раньше его просили. Отстраненнее, чем даже на прошлой неделе, только губы все искусаны. Но говорит только о клиентах, больше не о себе. Сегодня он плакал на первом. Потом стало как-то нечем. И, наверное, Хэ Сюаню это совсем не интересно. Хэ Сюань слушает его, но в этот раз нет тех, кого следовало бы внести в черный список. Поэтому все равно по обычному плану. По обычному плану все продолжается целую неделю — для обоих. У проститутки полная запись, один из клиентов два часа учит его делать глубокий минет — запрокидывать голову и самостоятельно открывать доступ в горло. Снова приходят сразу двое, берут в разные и в одну дырку. Одни клиенты ворчат и используют насадки, чтобы было теснее, другие восхищаются растраханной дырой и пытаются растянуть его еще сильнее, уже под полноценный фистинг. Кому-то плевать на возбуждение проститутки, кто-то добивается его специально. Тело учится принимать любую боль, как удовольствие, сдерживаться, сколько заставляют, кончать по команде «можно». Иногда кажется, что член онемел, огрубел и больше не будет так легко вставать, иногда — что стал еще чувствительней и кончить можно от движения воздуха, не то что от касания. По вечерам приходит Хэ Сюань. Приводит в порядок. Кормит. Слушает. Окончательно решает не забирать его. Поэтому утром после седьмого рабочего дня приходит без спортивной сумки, а как обычно, просто чтобы рутинно позаботиться о своей сданной в аренду собственности. Цинсюань ловит себя на том, что считает. Улыбается клиентам, когда от него ждут, не сдерживает слез, когда от него хотят их, — плакать хочется почти всегда, просто отпустить их. Он научился говорить то, что от него хотят, запомнил постоянных клиентов и что им нравится. День. Еще один. Еще. Скоро неделя. Скоро Хэ Сюань снова заберет его — и больше он не будет спорить, когда его будут возвращать. Он вообще не будет спорить, будет самым послушным, чтобы больше его не раздражать. И тогда будет хотя бы неделя. И, может быть… Погодите. Разве сегодня не воскресенье? — Ты пришел! — Хэ Сюаню все равно рады, как и всегда. Возможно, он просто оставил сумку снаружи? Хэ Сюань спокойно кивает. Да, пришел. Расстегивает наручи, поднимает Цинсюаня на руки, чтобы отнести в ванную. Все, как в любой другой день. Что-то не так. Сегодня же воскресенье? Сегодня же его заберут? Цинсюань напрягается, хоть и продолжает льнуть к Хэ Сюаню. Он отрицает, что что-то может быть не так. Нет, Хэ Сюань бы так с ним не поступил, он видел, как выматывается Цинсюань к концу недели. Опустить его в ванну, включить воду. Велеть: — Рассказывай. Сегодня Цинсюань почему-то молчит. Может быть, если он расскажет о том, что чувствовал, а не только что было, Хэ Сюань поймет, и чувство, что его тут и оставят — конечно же неправильное — исчезнет? А что он сегодня чувствовал? Цинсюань лишь смотрит настороженно, отчаянно пытаясь сказать хоть что-то. Молчит. Почему? Хэ Сюань не хочет задумываться. Просто сделать то, что нужно, и оставить его. Второй раз требование рассказывать не повторяет, просто купает Цинсюаня, как обычно, приводит в порядок его волосы. Заворачивает в полотенце, чтобы отнести поесть. Нет. Цинсюань отчаянно отрицает, но сейчас становится уже невозможно это делать: кормили тут его только на неделе. В день, когда забирали — нет. Последняя попытка зацепиться за какую-то надежду: он ошибся днем. — Сегодня же не воскресенье? Хэ Сюань смотрит на него. Отчетливо понимает, что нужно солгать. Молчит. Затем говорит: — Я не буду забирать тебя. Ощущение, что горло передавило. Голова будто замусорена кусками фраз, из которых ничего не строится. Но так определенно лучше, чем через неделю тащить его сюда силой. — Ты меня не оставишь, — мотает головой, отказываясь верить Цинсюань. Нет, это просто… Просто… Плохая шутка? Его кошмар? Хэ Сюань с ним так не поступит. Но руки на чужой руке сами сжимаются крепче, чем когда он отбивался все разы, пока еще это делал. Пытаться сейчас посадить его и заставить его есть — бессмысленная задача. — Сядь и поешь, — очень ровно приказывает Хэ Сюань, остановившись рядом со столом, но пока не пытаясь силой отцепить от себя Цинсюаня. — Это за то, что я тогда сказал? Я не буду больше говорить такие глупости, не оставляй меня здесь! — Цинсюань и не думает отцепляться. Честно сказать, он сейчас вообще не думает. — Ты останешься здесь, — спокойно говорит Хэ Сюань. — Сейчас ты поешь. Потом я отведу тебя в туалет. Потом ты вернешься в кровать. — Я не выдержу, — Цинсюань мотает головой, но пока с трудом разжимает руки, даже позволяет себя усадить, но еду берет словно для вида, так ничего и не доев. В туалет тоже идет, тело не спрашивает, что он там думает о потребностях. Но практически от дверей, из которых вышел, цепляется за Хэ Сюаня снова. — Хэ Сюань… Я правда не смогу, — первый раз, когда не оговоркой «Хэ-сюн», не любой вежливой формой обращения, а по имени. — От того, что я забираю тебя и возвращаю, не лучше, — абсолютно ровно говорит Хэ Сюань. — Поэтому ты останешься. Ведет его к кровати. — Лучше! Я. я хотя бы не забываю, что я есть. Хоть немного, пожалуйста! Пожалуйста! — Цинсюань еще позволяет довести себя до кровати и усадить, просто потому что у стоящего все еще не очень хорошо с балансом, но потом вцепляется в Хэ Сюаня как клещами. Хэ Сюань отцепляет его от себя, но невозможно одновременно держать человека и застегивать на нем кожаный наруч. Лицо совершенно неподвижное, только очерчиваются желваки, когда Хэ Сюань плотно сжимает зубы. Ладонь крепко обхватывает горло Цинсюаня. — Отпусти меня и ляг, — требует Хэ Сюань почти рычаще. — Нет. Хэ-сюн, пожалуйста, не надо так со мной! Я же… — дыхания не хватает, фраза обрывается, свободная рука хватается за чужую, сжимающую горло. Во взгляде одновременно почти ужас и глупая совершенно детская обида: ну как же так. Я же верил. Не может быть, чтобы даже эта малость была снова иллюзией. — Ты останешься здесь, — жестко говорит Хэ Сюань, перекрывая ему дыхание. Переживет, никуда не денется. Он в самые первые дни не сломался, сейчас он вполне привычен ко всему, что с ним делают. Просто Хэ Сюань приучил его к передышкам, а зря. Надо было сразу оставить его здесь, как оставляют остальную сданную в аренду собственность, и проверить через месяц, чтобы решить, продлевать ли договор. И все, а не эти страдания. Взгляд Цинсюаня постепенно угасает — не совсем до обморока, просто до максимальной слабости, когда рука на чужом запястье, на несколько мгновений окрепнув, разжимается, а тело обмякает, позволяя в дальнейшем уложить и пристегнуть. Хэ Сюань пристегивает его к кровати. Выпрямляется. Оглядывается, будто потерявшись. Хочется пить, но оставаться здесь еще даже на минуту невозможно. Он выходит из комнаты, спускается к стойке регистрации. — Я больше не буду приходить. Проследите, чтобы Цина купали, поили, кормили, и давали ему справить нужду. Администратор смотрит на него с любопытством, но кивает, все записывает, уточняет пожелания — разумеется, его придется отстегивать для этого, но держите руки скованными вместе, когда он не на кровати. Спрашивает, продляет ли Хэ Сюань контракт. Он колеблется, но говорит, что примет решение, когда истечет этот и он посмотрит на состояние Цина после него. Уходит. Так проще. Намного. Так и нужно было поступить с самого начала. Что-то окончательно ломается, когда закрывается дверь. Цинсюань, как раз приходит окончательно в себя, когда затихают за ней шаги. Помутнение в голове было совсем коротким: только пристегнуть и хватило. Цинсюань бы продолжил просить Хэ Сюаня передумать, если бы тот остался. Даже сейчас зачем-то проговаривает вслух. — Эй. Но почему? — ответа нет, поскольку некому его дать. Голос звенит, заглушаемый стенами. Слезы текут сами, хотя Цинсюань замечает их сильно позже. Больно. Он же слушался, он делал все, что говорят, не спорил, больше ничего с собой не сделал бы даже если бы его оставили непристегнутым одного. Даже тут вел себя хорошо, не смотря ни на что. Да. Действительно. Почему же. Он же просто шлюха, которая только и заслужила, что это. И окончательно расписался в этом перед возвращением сюда в этот раз. Не удивительно, что его решили не забирать. Слез хватает надолго, толком даже не получается поспать. Первый день он автоматически улыбается, подстраивается под желания клиентов — даже уже умеет угадывать едва ли не по шагам… Но к вечеру, когда приходят работники убраться и привести его в порядок, становится все равно. И на то, что ему говорят, и на то, что с ним делают, и на то, кто он такой. Он хотел умереть? Кажется, он умер. Тогда, в подвале, просто это было очень, очень долго — осознавать. И это просто затянувшийся предсмертный кошмар или ад для того, кто, сам не зная, украл чужую жизнь, а был всего лишь пустышкой. А теперь шлюха, только этого и заслуживающая: быть дыркой для клиентов. Сны не снятся вовсе: ни этой ночью, ни на завтра. Клиенты, что не любят говорить, жалуются, что Цин стал совсем не ласковый, те, что любят чужие слезы вынуждены действовать жестче, чтобы получить отдачу. Цинсюань улыбается, когда его просят. Кричит, когда этого хотят. Запрокидывает голову или раздвигает ноги — уже все равно. В голове звенящая пустота, даже не боль или обвинения себя. Он здесь для удовлетворения других? Пусть так и будет. Ему быть необязательно: наученное тело справляется само. Хэ Сюань возвращается, когда истекает срок контракта. Собранный, злой, посмотревший на изображение с камеры в комнате Цинсюаня только сегодня. — Забираю, — говорит администратору сразу. — Продлять не буду. Тем более что в таком состоянии Цинсюань привлекает только совсем отмороженных. Поднимается к комнате. Открывает дверь. Заранее уверен, его не узнают, но все равно говорит: — Здравствуй, — и подходит к кровати. Цинсюань слышит шаги, но не узнает их. Зачем помнить то, что начинаешь ждать, искать в чужих, чего больше не будет? Когда дверь открывается, он поворачивает голову на звук и, убедившись, что это не клиент, снова переводит взгляд на потолок. Хэ Сюань остро чувствует, как воплощается выражение «волосы зашевелились от ужаса». Но прямо сейчас ничего он сделать с этим не может. Только отстегнуть руки, отнести вымыть, а потом одеть и забрать домой. Там уже можно будет оценивать, насколько все плохо, и думать, что с этим делать. Одеваться приходится требовать, иначе придется вручную: на сложенную одежду смотрят точно так же без выражения, хотя ничему, что с ним делают, Цинсюань не сопротивляется. Если говорят что-то прямым приказом — тогда исполняет. Ужасаться бессмысленно. И поздно. — Иди за мной, — говорит Хэ Сюань, одев его, будто куклу. Ведет Цинсюаня за собой в квартиру. «Садись». «Ешь». «Разденься». «Ложись». «Дай руку». «Спи». Потом, пристегнув руку Цинсюаня к раме кровати, Хэ Сюань выходит в магазин, покупает какую-то крепкую цитрусовую пакость, приносит домой и выпивает едва ли не залпом. В голове прекрасным образом шумит. Настолько прекрасным, что пара часов из памяти выпадает напрочь, и следующее, что осознает Хэ Сюань — он пытается умыться ледяной водой и, судя по горькому привкусу во рту, его только что вырвало. Остается только надеяться, что он не натворил ничего сверх пьяных рыданий… Цинсюань слушается каждого слова, но ни движением больше, хотя в прошлый раз судорожно пытался предугадывать следующее. На кровати тоже не сворачивается, как до этого, в позу эмбриона, а остается лежать, как лег. И на то, что происходит дальше, смотрит только как на продолжение бывшего в борделе. Такие… Ситуации тоже были, хоть и редко. Но странно, комната другая, человек не тот. Знакомый. Это имеет значение? Цин не помнит. Не хочет или не может — уже все равно. Хэ Сюань выходит из ванной мокрый и всклокоченный, придерживаясь за стены. Смотрит на закутанного в одеяло Цинсюаня. Что теперь делать? Что-то. Придется разобраться. — Хочешь пить? — спрашивает, закашливается. Горло дерет, наверное, после тошноты. — Нет, — голос ровный. Он правда не хочет. Или не чувствует. Недавно же кормили и поили. В борделе перерывы больше. Зачем он его опять забрал? Сказал же, что оставляет. Цинсюань… нет. Цинсюаня нет. Цин может смотреть отстраненно, Цинсюань не выдержит даже того, что сохранилось в памяти. Защитный механизм: представь себя кем-то другим, кто справится. Пожертвуй тем, что мешает. Ладно. Наверное, правда не хочет. — Что-нибудь хочешь? Вряд ли Цинсюань сможет ответить сейчас, но на будущее будет вопрос-проверка. Странные вопросы. Его не трогают, чего еще хотеть? Цинсюань пожимает плечами. Всё-таки сворачивается в клубок. Наверное, хотел вот так свернуться. Уже что-то. Хэ Сюань подтыкает ему одеяло, чешет в затылке. Вообще-то он уже опоздал на работу напрочь. Ну и ладно, только написать надо начальству, что заболел… Хотя с нынешним бардаком даже непонятно, кто ему начальство. Ладно, завтра разберется. Пока Хэ Сюань выключает большую часть света и садится рядом с Цинсюанем поверх одеяла. Теоретически — смотреть дораму почти без звука, практически получается только сползти пониже и заснуть, уронив на себя телефон. Цинсюань закрывает глаза. Слушает, как разговаривают до конца серии в телефоне знакомые голоса: он эту дораму смотрел, где-то в другой жизни. Он ли? Думать тяжело: голова до гулкости пустая. Сон приходит темной волной, позволяя не думать вовсе.