Will I make it out alive

— Он хотя бы с тобой нормально общается, сделай что-нибудь! — требует госпожа Линвэнь, от избытка чувств переходя на «ты». Мин И в итоге говорит, что попробует. Они не общаются с Цинсюанем, но она права. По непонятной причине Мин И боятся меньше, чем всех остальных. Он тратит почти месяц, но узнает, что происходит. И разбирается с этим. Цинсюань ходит к Пэй Мину уже каждый день, в одно и то же время. Мин И — Хэ Сюань — не успевает прибраться к этому времени, но полагает, что так даже лучше. В кабинете сцена из фильма ужасов — частично расчлененный человек, море крови и распечатки статей на стенах. На господина Пэя много жаловались за домогательства, а то и прямое склонение к сексу, но деньги, в том числе деньги Уду, затыкали чужие рты. Больше не будут. Цинсюань замирает у входа как вкопанный. Запах крови бьет в нос, заставляя подкатывать к горлу тошноту. Снова распечатки. Это был Хэ Сюань? Или просто совпало? Кто еще знает новое здание так, чтобы уйти после такого незамеченным? За спиной Цинсюаня, так и замершего в дверях, ахает секретарша и кто-то из подчиненных, как раз зашедший по делу и оной секретаршей непускаемый. Цинсюань делает несколько шагов назад. Упирается в стену. Он хочет домой. Туда и поедет. А. Черт. Полиция. Для полиции он, конечно, ничего не знает. Даже не представляет. «Это очень страшно, простите, мне сложно реагировать». В носу стоит запах крови, а на языке железистый привкус — кажется, прокусил губу. Обещание быть на связи, извинения перед Линвэнь. Вызванное такси, почему-то в собственную квартиру. Кажется, просто забыл сменить адрес в приложении. В квартире пахнет фо бо — тот же запах, который регулярно стоял в жилье Хэ Сюаня в Призрачном городе. Не так давно при выборе между разными видами супа Цинсюань всегда выбирал фо бо, и Хэ Сюань, без того пристойно готовивший это блюдо, научился делать его практически не глядя. На кухне горит слабый свет — такой бывает, если включить лампочку вытяжки. Хэ Сюань стоит перед плитой спиной к двери и вылавливает из готового бульона не нужные больше специи. Цинсюань замирает в прихожей. Запах. Сразу от двери плиту не видно, если не сдвинуться чуть-чуть, но Цинсюань сначала стягивает обувь, вешает плащ на вешалку и только потом выходит так, чтобы видеть. Это действительно — сложно каждый день говорить «Мин И» и помнить правду — Хэ Сюань. Словно две квартиры схлопнулись в одну. Черт, он документы оставил в братской. А это сейчас важно? Неважно. Цинсюань цепляется за ремень сумки, словно за спасательный круг. Последняя звездочка аниса падает в миску для мусора. — Суп будешь? — спрашивает Хэ Сюань, только чуть повернув голову. Цинсюань не верит в реальность происходящего. Молчит, чтобы не обнаружить себя в пустой квартире, разговаривающим со стеной. Может быть, это вообще эффект таблеток и он перебрал с дозой. Молча ставит сумку и садится за стол. Хэ Сюань раздраженно вздыхает, раскладывает по двум мискам готовую лапшу и сырое мясо, заливает бульоном. Добавляет зелень, берет прихватки, чтобы не обжечься о мгновенно нагревшуюся керамику. Ставит одну тарелку перед Цинсюанем, другую напротив, но за стол не садится. Смотрит на него. Цинсюань чисто автоматически берет ложку. Переводит взгляд со второй миски на Хэ Сюаня: тот не будет? А зачем тогда ставил? — Ты ненормальный, — чуть раздраженно говорит Хэ Сюань, скрещивая руки на груди. — Почему ты меня не сдал? Теперь уже во второй раз. — А должен был? — это как-то совсем глупо. Разве виноват не Цинсюань? Почему он должен еще раз отправлять Хэ Сюаня за решетку или в бега? — Я убил уже второго человека, — напоминает Хэ Сюань. Смотрит на Цинсюаня, резко выдыхает, садится напротив и спрашивает о другом: — Почему ты не пожаловался на этого ублюдка? Цинсюань молчит столько, что самому кажется вечностью. — Он нашел видео. Со мной, — он старательно изучает теперь миску с супом и линию всплывшей нити лапши. — Я знаю, — коротко отвечает Хэ Сюань. — И что? Ты мог сказать Се Ляню, если боялся напрямую мне. — Я ведь… Это ведь все равно мои проблемы, никто мне не должен, — сказать о чем? О том, что кто-то нашел видео, где видно, какой он на самом деле? Он же сам виноват. — И вообще, я сам виноват, — Цинсюань словно становится меньше, втягивая голову в плечи. Хэ Сюань смотрит на него. Выдыхает. Говорит негромко: — Ешь суп. У тебя здесь холодно, остынет. Подает пример сам, и только потом, после половины миски, говорит: — Ты не виноват. Точно не в том, что ты был в борделе и там сняли видео, которое утекло в интернет. Об этом не позаботился заранее я. Запретил коммерческое порно, но разрешил снять трейлер для борделя, не подумав, что видео может попасть куда-то еще. — Если бы я не реагировал на нем, оно бы выглядело… Не так, — возражает, но суп продолжает есть, изредка вскидывая тревожный взгляд на Хэ Сюаня. Хэ Сюань закатывает глаза. — Ты чувствительный, нежный и возбуждаешься от боли, — говорит прямо и резко, — что с того? Это характеристика твоего тела, а не тебя. — А есть разница? — Цинсюань поднимает взгляд окончательно, а вот ложку и палочки опускает. — Разве это не одно и то же для других? — Разумеется, не одно и то же, — даже с легким недоумением отзывается раздраженный Хэ Сюань. — Разница есть, разум отдельно, тело отдельно, и второе первому не всегда подчиняется. Я понимаю, что порно никто не должен был видеть, поэтому ты переспал с ним в первый раз. Но дальше нужно было жаловаться. — Я не знал, что можно, — ну вот, что бы он не делал, все неправильно. Снова. Цинсюань почти плачет. Хэ Сюань смотрит на него. Долго. Должно быть, страшно — слишком долго и внимательно, слишком присваивающе. Затем встряхивает головой и отводит взгляд. — Можно, — говорит только. Принимается за суп. И что с этим делать? Что со всем этим делать, если Хэ Сюань сейчас доест и уйдет?! Если вообще решит исчезнуть и как Мин И — тоже? — Я и дальше не буду ничего говорить полиции, — зачем-то обещает. Откладывает приборы — его тарелка уже пустая, с утра ничего не ел, просто забыл об этом. Играет классическая музыка будильника-напоминалки о таблетках. Раньше на нем стояла популярная песенка, но теперь от неё Цинсюань дергается. Пришлось сменить. — Я понял, — отзывается Хэ Сюань. Поднимает голову. — Я отпустил тебя. Но по сути ты так и остался моей вещью, как я предлагал тогда. Верно? Глупый, глупый Цинсюань. Почему он такой? Цинсюань смотрит на него внимательно. Почти как раньше живо, но раньше такое сосредоточенно-настороженное выражение на лице никогда не появлялось. — Не знаю, — зато честно. Следующее он говорить не собирается, но оно все равно срывается с губ: — Без тебя плохо. Не уходи. Пожалуйста. — Я убил твоего брата, — напоминает Хэ Сюань. — Я заставил тебя месяц отработать в борделе, где тебя изнасиловали несколько сотен раз. Ты сегодня увидел, что я способен расчленить человека так, что этот кабинет отмыть смогут, только сняв штукатурку. И при этом без меня плохо? Цинсюань кусает губы, но взгляд не отводит. Он несколько раз думал воспользоваться предложением Линвэнь о специалисте. Даже сходил пару раз, прежде чем наотрез отказаться: на сеансах он просто глупо молчал. Хэ Сюань говорит правильные вещи. Он должен его бояться. Ненавидеть, наверное даже. Обвинять во всем, что с ним случилось, наконец. Сдать полиции. — Да. Я ненормальный? — но не может. И потом… Пэй Мина он убил тоже из-за него, выходит? И Цинсюань его не жалеет. Это тоже неправильно. — Не знаю, — отвечает Хэ Сюань. Смотрит на него, затем уточняет: — Да, Цинсюань. Ты ведешь себя ненормально. Ты должен был обратиться в полицию, когда получил свободу. Не смог тогда, обратился бы сейчас. А ты вместо этого цепляешься за меня. Зачем? — С тобой спокойно, — самое честное. Самое глупое. У Хэ Сюаня он спал без таблеток и не боялся тишины, а последние дни — и темноты тоже. Он просто не хочет, чтобы Хэ Сюань уходил. Разве это плохо? Ну, само по себе. — И это не нормально, — отвечает Хэ Сюань. Смотрит на него. Затем предлагает, выкладывая перед собой правую руку: — Ты можешь сейчас позвонить Се Ляню. Обратиться хотя бы к психологу, если пока не в полицию. Я не трону тебя и ничего не сделаю ни с кем, кто не пытается прямо навредить тебе. Я позволю себя арестовать или исчезну, как захочешь. — Заранее знает, что Цинсюань выберет неправильно, но как будто оправдывается перед собой. Выкладывает левую руку. — Или я останусь с тобой. Навсегда. Буду рядом. Буду жить с тобой. Буду кормить тебя, присматривать за тобой, напоминать тебе о таблетках. Ты будешь моим, Цинсюань. — Крепко сжимает левый кулак, будто так обозначая, насколько плотным будет такое владение. Разжимает затем. — Выбирай. Цинсюань думает, честно думает. Позвонить Се Ляню, дождаться ответа после нескольких коротких секунд — он всегда отвечает быстро — попросить найти специалиста. Сменить таблетки, рассказать всё как есть, выплакав всё, что — он понимает — осталось после, если это вообще возможно. Выкинуть лишние вещи из этой квартиры, продать её и остаться в квартире брата. Переделать и там всё, оставить пару общих с ним фото и минимум мебели. Сделать вид, что хватает работы и Се Ляня. Что однажды это поможет и получится какой-то правильный новый он, потому что быть собой он так уже не сможет, он и сейчас уже не может — наверное, тот, до всех событий, он, не совершал бы этот выбор. Левая рука. — Ты идиот, — вздыхает Хэ Сюань. Перехватывает его руку, сжимает крепко. Смотрит жадно, но затем прикрывает глаза и говорит: — Я дам тебе выбрать еще раз через месяц. Но после будет уже навсегда. Понятно? А до того позволить себе все. Абсолютно все, что раньше сдерживал из-за стыда, вины, желания что-то исправить. Из желания быть нормальным. Он ведь правда старается быть нормальным, но знает, что не способен на это. Не всегда. Нет, ему не понравилось разрезать человека на части — запах омерзительный, пришлось действовать в маске все время — но он сделал это и вполне удовлетворен результатом. Пэй Мин заслужил. Это ненормально. Хэ Сюань полностью осознает это и не понимает, почему того же самого не видит Цинсюань. — Понятно, — Цинсюань поспешно кивает. Месяца должно хватить, чтобы самому разобраться, почему так спокойно рядом, почему он упорно игнорирует даже от самого Хэ Сюаня слова, как правильно было бы себя повести. Хотя кому он врет, себе? Он просто рад, что Хэ Сюань останется. Что, возможно, не придется балансировать на краю допустимых доз таблеток просто чтобы существовать хоть как-то. Что снова станет спокойно. Нужно начать делать что-то. Нужно хотя бы перестать себя держать и выебать Цинсюаня, как давно хотелось. Заломить руки за спину, наклонить над столом, стянуть обтягивающие задницу брюки и засадить до глубины, чтобы понял наконец-то, что Мин И никогда не существовало, что Хэ-сюна не существует тоже. Что есть проклятое чудовище, выросшее из горя своей семьи и существовавшее только ради мести. Если оставить это чудовище на свободе, оно вырастет и сожрет врученную ему жизнь. Так не должно быть. Но просто невозможно смотреть в эти сияющие глаза и делать что-то жестокое. Поэтому Хэ Сюань отпускает его руку и говорит: — У тебя звонил будильник. Выпей таблетки, это же про них. — А, да, точно, спасибо, — Цинсюань словно просыпается, лезет в брошенную сумку, нашаривая таблетницу. Три таблетки, разный размер, не спутать. Встать запить водой. Это вечерние, после них будет хотеться спать, но это нормальная, а не повышенная доза. Последние дни этого не хватало, чтобы уснуть. Квартира все еще кажется чужой, но меньше. Нужно будет снять все фотографии, на них все равно невозможно смотреть. — Иди почисть зубы, ополоснись и спи, — велит Хэ Сюань. — Я приберусь здесь и приду к тебе. Невозможным кажется сделать ему больно, испугать. Но ведь хочется. Давно уже и страшно хочется — присвоить, сделать своим, настолько же своим, насколько может быть зубная щетка. Или мастурбатор, на что — признай, Хэ Сюань! — по планируемому использованию похоже больше. Цинсюань кивает, легко, почти как когда-то кивал на какие-то легкие советы, которые и так исполняют. И глупой кажется сейчас привычка последних пары месяцев не закрывать дверь в душ. И вообще… Словно легче дышать. И сегодня ночью не будет страшно. Точнее будет, вероятнее всего будет, но все равно меньше. Из душа он вылезает едва не напевая, перебирается в пижаму, сворачивается почти по центру большой кровати. Балбес, вздыхает про себя Хэ Сюань. Убирает ингредиенты фо бо, моет посуду, накрывает крышкой и оставляет кастрюлю — лучше пусть стоит ночь на кухне, чем портит холодильник перепадом температур. Умывается и чистит зубы сам, раздевается — догола. Стирает на руках свое белье, чтобы завтра надеть чистое, вешает на полотенцесушитель, и приходит в спальню нагим. Цинсюань зыркает из кровати в освещении ночника глазами лемура. Несколько растерянно, правда, но все равно. Цинсюань отвык от людей, даже от Хэ Сюаня — только сейчас сам понимает это. Интересно, Цинсюань кричит во сне? Се Лянь говорил, что да, но уже некоторое время прошло. Да и таблетки тогда не подобрали. Хэ Сюань смотрит на него и чувствует, как отзывается тело даже на Цинсюаня в пижаме, закопавшегося в одеяло и с огромными глазами, в которых застыл немой вопрос. — Я предупреждал, — говорит негромко. Подходит, чтобы лечь рядом. Пока просто лечь, потому что… Да Небо, просто невозможно быть настолько скотиной, чтобы выебать котенка! А Цинсюань недалеко ушел от бессмысленного комка пуха с глазищами! Цинсюань кивает медленно, расслабляется — сам не заметил, как напрягся. Но все же хорошо. Это Хэ Сюань. Все в порядке. Он двигается, чтобы честно освободить половину, хотя с размерами самого Цинсюаня и кровати смысла в этом особого нет: места и так бы хватило. Он старается не думать ни о чем вовсе. И о том, что, наверное, будет неловко прижиматься так к Хэ Сюаню. И вообще, и потому что вот так вспоминается та сцена в борделе, и… Нет, последнее просто приснилось. Наверное. Хэ Сюань смотрит на него насмешливо, спрашивает тихо: — Ну? О чем ты думаешь? Собственные тело с головой сейчас предельно разделены — тело постепенно оживляется, член крепнет, а разум орет, что настолько невинное существо трахать нельзя, фу, табу, как на несовершеннолетнего. И одновременно — лучше сделать это сейчас, чтобы Цинсюань сразу понял, на что согласился, сбежал к Се Ляню и жил нормально. — О собственной памяти, — даже честно. Наверное. Правда же думает: теперь, когда спросили напрямую, еще и перестать не может. Ладно, сейчас он умрет со стыда и это закончится. — Про мой последний первый день у тебя, — еще и краснеет, кажется, как дурак, который не провел месяц в борделе. Последний первый… — Когда я тебя окончательно забрал? — уточняет Хэ Сюань, наконец сориентировавшись. А почему Цинсюань так краснеет? — Ага, — кивает Цинсюань, начиная подозревать, что Хэ Сюань спросит дальше. Но только вот, если Цинсюань правильно помнит — в чем он не очень уверен… — Ты помнишь, что делал в тот день? Теперь очередь Хэ Сюаня глупо краснеть. Потому что нет, не помнит. Он тогда нажрался, как скотина, и часа три минимум как языком слизнули. — О чем ты на самом деле хочешь спросить? — уточняет Хэ Сюань и чувствует, как сердце проваливается в пятки. Нет. Он же не мог тогда трахнуть Цинсюаня? Да нет, бред, никак! Цинсюань чувствует себя идиотом, почему так глупо получается… — Я, конечно, не очень хорошо помню это… Но ты делал мне минет, — выходит еще глупее, чем звучало в голове. Цинсюань старательно изучает стену за плечом Хэ Сюаня. — Кажется, — неловко, почти вопросительно: ну он же ошибся, да? Или нет? О боги. Самое ужасное, что от напоминания это даже всплывает в голове — совершенно безучастный сначала Цинсюань и сам Хэ Сюань, который почему-то взялся извиняться вот так. В итоге успешно. Поэтому горчило во рту. Боги. — Делал, — сдавленно признает Хэ Сюань. Как стыдно-то. — Ну… Это я и пытался вспомнить, — Цинсюань неловко пожимает плечами. Неловко им обоим. — Вот и все, да, — он ещё немного возится, устраиваясь. — Ложись? Хэ Сюань даже залезает под одеяло, сдерживая желание закопаться под него с головой. Смотрит на Цинсюаня. — Зачем ты вообще это вспоминать взялся? — интересуется смущенно и из-за этого немного раздраженно. — Не знаю. Просто… Посмотрел сейчас на тебя, подумал, что снова рядом и вышло как-то. И вообще сложно, когда не уверен, было ли что-то. А сейчас мне и так вообще всё сложно, — Цинсюань вздыхает смущенно и виновато. Хэ Сюань вздыхает и признается: — Я тогда напился, как скотина. Помню, как купил эту цитрусовую дрянь, как приложился к ней в первый раз, а дальше уже как я стою над раковиной и пытаюсь умыться. Судя по всему, только что тебе отсосав, хотя тогда я подумал, что горький привкус во рту от того, что меня тошнило. — Оу… — Цинсюань неловко кашляет, смущенный окончательно. Вероятно, Хэ Сюань не мечтал об этом вспомнить. Тем более так без повода. Молодец, Цинсюань, ты навечно образец тактичности. Осуждение себя, впрочем, не мешает придвинуться ближе к устроившемуся под одеялом Хэ Сюаню. Тепло. Спокойно, даже с этой неловкостью. Хэ Сюань вздыхает и обнимает его. Откровенно притирается бедрами. — Я тебя хочу, — говорит вполголоса. — Тебя это не пугает? — Я… Все еще не понимаю, как тебе не противно меня вообще трогать, — Цинсюань замирает в руках, но не пытается ни отстраниться, ни вывернуться. Пугает ли его? Наверное. Но он все это время думал, что мало того, что безразличен, так еще и неприятен в этом смысле. И Хэ Сюань, кажется, единственный, с кем представление подобного не вызывает истерики. Наверное. То есть, так точно было там, на его квартире. А тут… Сложно. — То есть… Я же… — Ты ни в чем не виноват, — говорит Хэ Сюань с напором. Поворачивает Цинсюаня к себе, берет его лицо в ладони. — У тебя восхитительное, совершенно чудесное тело, и ты не виноват в его отзывчивости. Тебе, на самом деле, повезло с ним. Если бы ты не мог испытывать хотя бы физического удовольствия от того, что с тобой делали в борделе, ты сломался бы раньше и сильнее. — Если ты так говоришь, — Цинсюань сдается почти сразу. В первое сложно верить, но второе звучит… Убедительно. Из уст Хэ Сюаня все сейчас звучит убедительно. Он трется об одну из рук щекой. Живой. Все еще не верится. Хэ Сюань гладит его по щеке, а затем все-таки притягивает Цинсюаня ближе и целует — вдумчиво, глубоко, вылизывая его рот, исследуя и захватывая. Мой. Так давно хотел сделать его своим. Цинсюань легко поддается, позволяя себя целовать, подстраивается, опыта, пусть и горького, теперь хватает, хотя сердце колотится словно целуют в первый раз. Он осторожно пробует отвечать, неуверенно, словно опасается, что за эту искреннюю инициативу оттолкнут. Хэ Сюань позволяет ему, только прижимает к себе крепче, положив руку на крестец и заставляя в полной мере почувствовать собственное возбуждение. Гладит по спине, пока не запуская руки под одежду. Неужели ты даже не шарахнешься, дурачок? Вот теперь Цинсюань замирает, словно каменея. Не отстраняется все равно, только прекращает отвечать, хоть и не сопротивляется. Замирает так на несколько мгновений. Вот теперь наконец догоняет волной страх. Нет, он все еще согласен на это с Хэ Сюанем, неважно, как тот захочет, но все равно страшно. Хэ Сюань плавно отрывается от его рта, смотрит в огромные испуганные глаза. — Теперь ты понял, почему нужно было выбирать правую руку? — спрашивает тихо. Ладонь, гладившая по спине, соскальзывает на аппетитную маленькую задницу, сжимает половинку. Кивает. Мотает головой. Смотрит огромными глазищами с уже другим испугом, паническим. Вдруг сейчас он просто уйдет? — Если хочешь, то я готов… — с заминкой снова льнет. Он ни к чему не готов: это одновременно то, чего и самому в какой-то момент хотелось, и то, чего боится, и просто — все сложно. Вдруг ему перестанет быть спокойно? Вдруг Хэ Сюань решит после, что всё-таки не остаётся? А если решит как раз при отказе? — Я хочу. — Хэ Сюань ловит узкую кисть Цинсюаня, опускает ее между ними, вынуждая коснуться полностью вставшего не самого маленького члена. — Но ты ни к чему не готов. Если я возьму тебя сейчас, это будет новым изнасилованием. Ты понимаешь это? Ты готов даже на это? — Да, — на выдохе. Цинсюань правда готов. На все, что он скажет. Неважно, что. Ладонь осторожно проводит по стволу, пальцы сжимаются плотнее, ослабляют хватку у головки, оглаживают ее, едва касаясь. Цинсюань сбивается с дыхания. Тело действует лучше, чем запутавшийся разум. Хэ Сюань крупно вздрагивает под нежданной лаской, смотрит тяжело и жадно. — Я предупреждал, — звучит низким грудным голосом. Неожиданно горячая сухая ладонь проскальзывает под пижаму, гладит по спине. Стягивает верх в две руки, оглаживает теперь торс, ласкает соски. Они у Цинсюаня чувствительные, Хэ Сюань помнит по видео. Сейчас нет вакуумных насосов или прищепок, чтобы приласкать всерьез, но и так уже должно быть неплохо. Цинсюань понимает. Его правда предупреждали. Он сам решил, что согласен, что готов сделать то, что Хэ Сюань хочет. Так ведь — не насилие, разве нет? Хэ Сюань же бы никогда, даже сейчас переспрашивал. Все равно страшно, конечно: в первую очередь оставаться без части одежды — Цинсюань уже давно не снимал ее дольше, чем требует душ и переодевание. Но под руками тело легко отзывается — и по привычке, и потому что Цинсюань осознанно пытается не отстраняться: это же Хэ Сюань. Цинсюань думал о таком, видя в этом поддержку, когда все было плохо. Разве можно отстраняться? Дыхание легко сбивается, соски под лаской очерчиваются почти горошинами. Хэ Сюань ласкает их, быстро переходя к грубости, пощипывая, выкручивая. Он достаточно часто наблюдал за Цинсюанем, чтобы точно знать, что ему нравится, чтобы касаться ровно так, чтобы он выгибался, стонал, захлебывался воздухом. Склоняется, чтобы прикусить сосок, вталкивает колено между ног, прижимая уже поднимающийся член. Это изнасилование. Хэ Сюань прекрасно знает, что по сути насилует сейчас Цинсюаня, хоть тот и откликается. Но он этого давно хотел. А еще — иначе этот наивный мальчишка никогда не поймет, что выбирать нужно было не это. Цинсюаня привычно окатывает волной стыда: с грубостью даже легче приходит сейчас возбуждение: привычка тела или ему так действительно нравилось бы и без его опыта? Он гнется в руках, ахая, вздрагивает всем телом под укусом, покорно расслабляет сведенные бедра, позволяя пройти ноге. И при этом… Это Хэ Сюань. Он же не может сделать плохого, да? Это хорошо, что тело отзывается, так приятно будет обоим. Главное, чтобы не захлестнуло воспоминаниями. Цинсюань смотрит в лицо ему, цепляется за плечи, словно не понимает, он пытается оттолкнуть или притянуть ближе. Хэ Сюань кусает его болезненней — сосок, кожу на груди, шею. Он не ограничен правилом «не оставлять следов» и метки от зубов глубокие, ярко розовые. Отстраняется, чтобы посмотреть на Цинсюаня, провести по щеке, обхватить подбородок. — Цин, — говорит, глядя в глаза. Понимая, что Цинсюань сейчас дернется, что ему будет больно и страшно. — Ты понимаешь, что я сделал тебя этим? Я сейчас насилую тебя, Цинсюань, — звучит ненормально мягко, попыткой убедить. — И продолжу делать это месяц, потому что ты мне позволил. Отдал себя мне. Ты понимаешь, что ты сделал? Что с тобой будет теперь? Как бордель, только с одним клиентом. От укусов только вздрагивает, ахает громче, доходя не до вскрика, но около. После этого перерыва, кажется, стал ещё чувствительнее. Завтра придется замазывать следы или надевать что-то совсем с высоким воротом: следы явно останутся. Под тем именем, что был в борделе, Цинсюань действительно дергается, как от удара, распахивает умоляющие — не снова — глаза. Но упрямо мотает головой: он заслужил. Хэ Сюань имел полное право, хотя Цинсюань никогда, никогда больше даже думать об этом не хочет. И Хэ Сюань его оттуда забрал, вернул сюда. А мог оставить. Он может делать, что захочет, если значит, что он останется. Он не может сделать хуже, чем было. И… Цинсюань же правда в какой-то момент думал о таком. И соглашается сейчас сам. Это же не то же самое. — Дурачок, — вздыхает Хэ Сюань. А затем резко разворачивает Цинсюаня спиной к себе, стягивает пижамные штаны, оголяя круглую аппетитную задницу. Притирается к нему членом, надеясь, что хотя бы сейчас Цинсюань начнет сопротивляться. Или нет. Хэ Сюань на самом деле хочет его. Очень сильно и давно. Цинсюань дергается было, когда стягивают штаны, но тут же затихает, только вздрагивая в руках. Страшно? Очень. Но Цинсюань сам соглашался. Главное, продолжать видеть Хэ Сюаня, а не всех тех, кто был с ним, тогда будет, наверное, хорошо не только физически. Едва ли не больше соития он боится возможных слов. От Хэ Сюаня вынести их будет очень, очень сложно. Не начнет. Что ж, тем хуже для Цинсюаня. Укусы и поцелуи проходят по плечам и загривку, Хэ Сюань окончательно стягивает штаны с Цинсюаня, сев для этого ненадолго, бросает одежду на пол. Смотрит на Цинсюаня — свою жертву. Он лежит сейчас на боку, свернувшись почти так же, как делал дома, прячась от всего ужаса. Хэ Сюань за ноги заставляет его перевернуться на живот, ложится сверху, придавливая к кровати. Стоящий член проходит между ягодицами, тыкается в оставшийся навсегда мягким вход, но пока проскальзывает дальше, утыкаясь в основание мошонки. Хэ Сюань кусает свою жертву за плечо. Как он, не плачет? Лучше бы не переворачивал, слишком похоже. Хотя сейчас можно вцепиться в простынь, чувствуя, что руки свободны, что это другое, совсем, это Хэ Сюань, все хорошо. Хорошо. Да? Цинсюань замирает под тяжестью чужого тела, собственное уже явно отзывается на поцелуи, укусы, прикосновения. Жмурится. Сердце колотится так, что не слышно ничего, кроме. Не плачет. Хэ Сюань поднимается над ним, целует в висок и откатывается назад, садится между разведенный ног Цинсюаня. Вздергивает его за бедра, вынуждая подняться на колени. — Прогнись, — приказывает Хэ Сюань, направляя его руками. — Выставь задницу. Вот так. Облизывает пальцы и касается ими мягкого входа, бежево-коричневого снаружи и пурпурного в глубине. Поцелуй ощущается ярче, чем электрический разряд. Тело кажется совсем легким, с тем, как он позволяет собой вертеть Хэ Сюаню. Послушно прогибается, отставляя задницу, старается дышать глубже. Все равно жмется: это непроизвольно, все равно ведь страшно. Но с тем, насколько он был раньше растянут — вряд ли помешает, как ему кажется. Пальцы липнут к нежной коже, Хэ Сюань поднимается на колени, наклоняется, чтобы пустить еще немного слюны по пальцам, приоткрыть дырку, чтобы протекло прямо в нее. Погружает внутрь сразу два пальца — они проходят легко. Сразу нащупать простату не получается и Хэ Сюань решает не стараться — когда Цинсюань возбудится сильнее, она станет выпуклой и найдется сама. — Ты очень растянутый, — говорит негромко. — Теперь ты всегда таким будешь. Если ты останешься моим, я буду брать тебя очень часто, и твой вход всегда будет мягким, готовым меня принять. Слышишь, Цинсюань? — Пальцы скользят наружу и снова внутрь, расходятся там, растягивая сильнее. — Ты понимаешь меня? Ощущение пустоты от разведенных пальцев. Да, тело привычное, но именно от этого не легче. — Да, — на выдохе, уткнувшись лицом в простыню. Щеки горят. Что он чувствует по этому поводу? Он даже думать не хочет про то, что чувствует, потому что пока ярче всего мысль «пусть так будет, если Хэ-сюн так захочет» — не страшно. Ну, почти. И можно соглашаться, не думая больше. Ничего он не понимает. Хэ Сюань добавляет еще слюны, поднимается на коленях между ног Цинсюаня. Наклоняется, чтобы коснуться его члена, убедиться — стоит. Бедная, хорошо выдрессированная жертва с невероятно нежным телом. Это будит внутри что-то очень темное и жестокое, хищника, который видит именно жертву, только и исключительно ее. Хэ Сюань вынимает пальцы, крепко берет Цинсюаня за бедро. Второй рукой приставляет головку члена к влажному алому входу и начинает медленно давить, впервые собираясь присвоить это тело. Расслабиться. Не пугаться. Прикосновение к члену вызывает невольное желание податься ближе к ладони, получить больше соприкосновения, какой-то ласки. Он отлично знает, как будет потом тяжело, сколько может балансировать на грани, практически извиваясь, чтобы наконец кончить. Еще немного выгнуться, самому подаваясь навстречу. Он хотел этого, разве нет? В моменты, когда было совсем плохо, представлял же это — быть только для Хэ-сюна. Это ведь порадует обоих. Хэ Сюань входит в него медленно, жмурясь сам и тихо рыча, рокоча горлом. Как невыносимо давно хотел. Прижимается и прижимает его к себе, крепко держа за бедра, втолкнувшись до предела. Запрокидывает и тут же роняет голову, переживая восторг горячего, мягкого, но все равно тугого тела, охватившего член. Хэ Сюань очень, очень давно не был ни с чем, кроме своей руки. Вот теперь Цинсюань замирает окончательно, дыша медленно. Было бы легче, если бы между борделем и сейчас не было Пэй Мина, в разы легче. Но все равно, даже с накрывающим ужасом удается помнить, что сейчас в нем не кто-то из всех этих людей, а Хэ Сюань. Цинсюань все равно жмется, плотнее обхватывая: сначала от напряжения, потом специально. С ним же, наверное, сейчас не так хорошо, как могло бы быть… До всего. Хэ Сюань рвано выдыхает, чувствуя, как жмется Цинсюань, неловко, сбивчиво гладит его по спине. Двигается — наружу и втолкнуться снова. И снова. И снова. Каждое движение настолько сильное, что постепенно Цинсюань распластывается на кровати, а Хэ Сюань придавливает его сверху, опираясь на руки по сторонам от него, вжимает в постель. Прикусывает кожу на загривке, как кот, прыгнувший на кошку. Это почти больно. Почти — потому что тело все же привыкло за месяц. Цинсюань представлял, когда думал о возможном с Хэ Сюанем что-то нежное. Бережное. На которое он реагировал бы… Как нормальный. С чего он решил так? Возможно, от ощущения безопасности. Но он — не нормальный. Поэтому внизу живота сладко тянет от того, как с ним, поэтому в подушку раздаются на движении сдавленные вскрики не только от резкости толчков. Цинсюаню хорошо. Мазохист маленький. Ну, пусть. Нездорово, но хорошо. Можно вообще не сдерживаться. Хэ Сюань практически втрахивает его в постель, покрывая укусами плечи, забирается одной рукой под грудь, чтобы сжать, выкрутить сосок. Хорошо. Очень хорошо. Цинсюань чувствует, как тело окончательно сдается. Было бы место под движениями Хэ Сюаня — подавался бы навстречу. Завтра придется действительно выбрать что-то совсем закрытое. Но как же плевать сейчас, когда тому, кто это делает, доверяешь. Цинсюань стонет, утыкаясь лбом в простынь, вскрикивает звонко, когда Хэ Сюань мучает сосок. Еще немного — и сам он не выдержит и после придется менять простыни. Хэ Сюань рычит, прикусывает его загривок снова и замирает, изливаясь глубоко внутри. Резко, неловко толкается еще раз с долгим стоном. Еще. Утыкается лбом между лопатками Цинсюаня, подрагивая и переводя дыхание. Хорошо. Столько об этом мечтал. Цинсюань сам кончает где-то на моменте вошедших в загривок зубов, тонко поскуливая и вздрагивая — и так до конца не затихая, когда Хэ Сюань останавливается. Вот как с ним. Тело снова кажется не своим — и, одновременно, слишком ощутимо, как прокатывается дрожь по мышцам, как жмется все внутри. От слез и истерики, неясно, от чего именно из этого всего, останавливает только тяжесть тела над ним. Хэ Сюань приподнимается над ним. Жадность хищника отступила, и оставшийся человек чувствует себя последней скотиной. Но как иначе объяснить Цинсюаню, что оставаться рядом с ним — плохая идея? Это вообще и абсолютно нездорово, хотеть быть с тем, кто убил твоего брата, засунул тебя в бордель на демонами драный месяц, расчленил человека и теперь еще изнасиловал тебя! И надо продолжить быть скотиной, воспользовавшейся мягким телом, но Хэ Сюань не может, правда. Поэтому он переворачивает Цинсюаня под собой, чтобы посмотреть в лицо хотя бы. У Цинсюаня еще расфокусированный взгляд и всё-таки потекшие по щекам слезы, он всхлипывает, но на взгляд в лицо улыбается даже искренне. — Тебе понравилось со мной, Хэ-сюн? — самое глупое, и плакать надо прекратить, лежа скоро станет сложно, ещё бы ему не знать, но слезам на это плевать. Почему он плачет? Он ведь этого и хотел? — Да, — честно говорит Хэ Сюань. — Я давно тебя хотел. Ложится рядом с Цинсюанем, разворачивая его лицом к себе. — Ты сейчас моя вещь, — говорит почти устало. — Ты понимаешь? Ничего этот дурак не понимает. Мазохист, бордель только усилил изначальные склонности. Наверное, подчиняться, быть бесправным Цинсюаню тоже должно было понравиться — но в игре, демоны его дери! Не вот так. — Да, — Цинсюань отвечает просто, пытается вытереть слезы, но только сильнее плачет, хоть и продолжает едва ли не счастливо улыбаться. — Наверное. Не знаю. Хэ Сюань вздыхает безнадежно, целует его и говорит: — Подожди, я принесу бумажные полотенца. Встает, чтобы правда принести их. Неудобно ведь существовать с заплаканными глазами и заложенным носом. Цинсюань садится, заворачиваясь в одеяло. Без тяжести накатывает волнами уже не облегчение, а истерика, а так — сносно. Тело расслаблено, хотя полотенцами стоит еще и вытереться. А лучше сходить еще раз в душ. Но шевелиться не хочется, хочется забиться под бок Хэ Сюаню и пролежать так, можно даже не засыпая. Хэ Сюань приносит ему рулон, отрывает сразу квадрат, протягивает. — На, вытрись и высморкайся. Садится рядом. Коту под хвост пойдет твоя чудовищность, Хэ Сюань, если ты при этом будешь за ним ухаживать. Но правда невозможно быть настолько скотиной, чтобы даже этого не делать. — Спасибо, — Цинсюань постепенно затихает, сначала вытираясь, потом, уже следующим полотенцем, пользуется, чтобы лицо прекратило напоминать лужу. Улыбается благодарно. — Надо постельное поменять. Я сейчас… — сползает с кровати, путается, натягивая на место собственное белье: без него все равно неуютно. Хэ Сюань перехватывает его. — Я хочу, чтобы ты спал голым. Сейчас сядь на пол и подожди. Цинсюань, может быть, и не замечает, как он двигается сразу после секса, но на это смотреть больно. Анус у него, может, и не откровенно болит, но все равно явно не в лучшем состоянии. Цинсюань растерянно кивает, хотя сначала явно собирается возразить. Садится у кровати же на дурацкий длинноворсовый ковер-кляксу. Хорошо, что не переложил, а то так и сел бы совсем на ламинат. Без одежды спать будет страшнее, но, наверное, с Хэ Сюанем не настолько, чтобы не заснуть. Хэ Сюань перестилает постель, снятое тут же отправляется в стиральную машину. — Ложись. Устраивается в кровати сам, притянув Цинсюаня, закутывает их обоих в одеяло. Цинсюань окончательно расслабляется, прижимается всем телом, закрывает глаза. Все еще слегка потряхивает, но это нестрашно. — Спокойной ночи, Хэ-сюн, — тихо, словно не веря, что можно сказать это. — Спокойной ночи, — отзывается Хэ Сюань. А потом, когда думает, что Цинсюань хотя бы задремал, тихо вздыхает: — Маленький дурак. И мазохист, и наивный до ужаса, и совершенно непонятно, что со всем этим делать.