Will I make it out alive

Цинсюань впервые за время с освобождения спит спокойно и без снов. Жмется во сне ближе, едва ли не обвиваясь вокруг. Если бы не Линвэнь, заведшая привычку проверять свое формальное начальство по утрам, он бы проспал все на свете. Поэтому теперь только что спавший клубочком Цинсюань одевается почти со скоростью света. Хэ Сюань к этому моменту успел проснуться, аккуратно выбраться из-под бока Цинсюаня, умыться и начать одеваться. Смотрит теперь на Цинсюаня. — Поедем вместе. Можно сказать, что сейчас я буду жить с тобой. Сплетням хуже уже не сделаешь, а скрывать это только подозрительней. — Теперь все будут говорить, что они же говорили, — Цинсюань вздыхает даже без какого-то расстройства, скорее устало. После всего, те его слезы о слухах кажутся глупостью. — Я сейчас вызову такси. — И были правы, — пожимает плечами Хэ Сюань. — Плевать. Собирается окончательно, ждет Цинсюаня. Говорит заранее: — Домой поедешь сам. Я тоже, сюда. Жить на квартире твоего брата я не буду. — Только за документами заеду, — кивает Цинсюань, снова не споря. С Хэ Сюанем квартира снова становится выносимой. Только фотографии снимет сегодня же вечером. *** На работе выспавшийся и все еще счастливый Цинсюань радует в первую очередь Линвэнь, которая тихо ловит Мин И для вполне искренней благодарности. И вопроса — что такого он сделал с господином Ши, что тот после того, как видел расчлененный труп, не отправился в клинику неврозов, а впервые за последний месяц действительно прочитал все отчеты и даже на обед ушел не по её, Ливэнь, настоянию. Хэ Сюань смотрит на нее и даже не лжет, а просто говорит, что это личное. Вечером сначала заезжает в секс-шоп, купить смазку и немного игрушек, а после едет к Цинсюаню. Разогревает оставшийся со вчера бульон, нарезает мясо и зелень. Они ужинают, Хэ Сюань напоминает про таблетки. А потом спокойно приказывает: — Раздевайся. Сумку с документами бросить у входа, снять фото, пока Хэ Сюань раскладывает еду. Выкинуть в мусор всей стопкой, отложив одну с братом в ящик стола. Ужин. Таблетки. Приказ. От него сейчас немного неуютно, но Цинсюань слушается, не споря. Хэ Сюань смотрит на него, послушного, голого. Проговаривает: — Тебе неприятно. И страшно. Встает из-за стола, чтобы подойти вплотную. — Холодно, — выходит неубедительно даже для себя. Цинсюань не знает, что именно не так. Просто вчера на кровати было иначе. А вот так стоять… Действительно страшно. Хэ Сюань вскидывает бровь. Прямо говорит: — Ты лжешь. Если ты солжешь мне еще раз, будет физическое наказание. Ждет реакции, надеясь на спор. — Но правда же холодно! — жалобно, сам не знает, зачем настаивает. Он правда не знает, что еще не так, кроме этого. Здесь же безопасно. Не должно быть страшно. — Идем. Хэ Сюань берет его за руку, отводит к кровати, на которой стоит большой черный пакет. Приказывает: — Открой его. Цинсюань смотрит несколько секунд на пакет, осмысляя, что от него хотят, словно не понял слов. Потом тянется открыть. Замирает, глядя внутрь. — Доставай их по одному, — ровно приказывает Хэ Сюань. — Называй каждый предмет. Потом будешь распаковывать то, что этого потребует. Стимулятор простаты, крупная анальная пробка, саунд — длинная гибкая цепочка шариков для проникновения в уретру, кончик совсем тонкий, последние шарики толщиной с мизинец. А еще плеть, розга, зубастые прищепки с грузами, маленький шокер для сосков и члена — напряжение в нем совсем слабое, но продергивать будет. Хэ Сюань спустил на это большую часть зарплаты, но жалеть не собирается. Голос с просто растерянного переходит в будто придушенный, потом начинаются паузы. Цинсюань отлично узнает каждый из предметов и их применение. Медленно подкатывает истерика, но от него требовали не её. — Ты отдал себя мне, — напоминает Хэ Сюань ровно. — На месяц ты полностью мой. Ты будешь делать то, что я хочу, потому что у тебя нет права голоса. Ты выбрал быть моей вещью. Я хочу использовать эту вещь и собираюсь делать это так. С помощью этих предметов. Смотрит на уже трясущегося Цинсюаня. Его страх возбуждает. Вот поэтому Хэ Сюань и зовет себя чудовищем. Цинсюань мелко кивает несколько раз, стараясь прекратить дрожать. Да. Все верно. Но все равно — с этим всем почти как в борделе. Нет, нельзя так думать. Это Хэ Сюань, с ним должно быть иначе. И все же сложно не попытаться даже совсем глупо сбежать. Или начать умолять. Приходится с силой закусить щеку, чтобы промолчать. Он сам хотел, чтобы Хэ Сюань остался. У него нет права спорить. — Говори, — велит Хэ Сюань. Хмыкает. — Хотя бы сам лучше поймешь, чего ты на самом деле не хотел и о чем не думал, выбирая руку. Подходит ближе, почти вплотную — еще одетый, рядом с обнаженным беспомощным Цинсюанем. От этого уже встает так, что в офисных брюках становится очень тесно. — О чем из них… Сказать теперь? — рука замирает над пакетом. Не дожидаясь ответа берет следующее, что подвернулось. Цепочка «бусин». Цинсюаня снова прошибает крупная дрожь волной. — Саунд, — собственный голос слышен как со стороны. Хэ Сюань сказал ему делать — он делает. Спорить нельзя. Хэ Сюань берет его за плечи, разворачивает к себе. Смотрит в глаза. — Не об этих вещах. Что ты сам хочешь мне сказать сейчас? Что ты думаешь и боишься сказать. Без лжи, иначе — я предупредил. Будут телесные наказания. — Я понимаю, что с тобой не будет так, как там, я согласен, но все равно все эти вещи… — Цинсюань опускает взгляд на то, что все еще держит в руках. На Хэ Сюаня смотреть сложно. — Говори, — велит Хэ Сюань, не дождавшись продолжения. — Я хочу услышать все. И если хочешь плакать — плачь. Я не рассержусь на это. Слишком легко представить, что все это было сном. Что ничего не закончилось, что он просто придумал себе в очередной раз сказку про спасение. — Я не понимаю, что мне говорить, — и слез, как назло, больше нет, только гулкая пустота внутри и слегка стекленеющий взгляд. Хэ Сюань смотрит на него, берет за подбородок, заставляя поднять голову. — Цинсюань, — обращается по имени. — Смотри на меня. Ты мой. Ты только мой. Ничей больше. Но я предупреждал, что будет. Я буду с тобой и жесток тоже. Потому что я так хочу, а ты — мой. Через месяц я дам тебе выбор снова и ты сможешь решить иначе. Ты меня понимаешь? — Только твой на месяц, но целиком, — Цинсюань повторяет эхом. Да. Точно. Хэ Сюань еще может уйти. Этого совсем не хочется: если будет только он, Цинсюань на все согласен, он придумает, что с собой сделать, только чтобы утром просыпаться рядом с Хэ-сюном, а не одному. Наверное, никого, кроме, он к себе не подпустит уже никогда. Хэ Сюань выдыхает раздраженно, отбирает саунд, который так и держит Цинсюань, бросает на кровать. — Пошли. Тащит за руку в ванную, откручивает холодную и просто сует голову Цинсюаня под душ на несколько секунд. Идет Цинсюань без сопротивления, хоть и удивлен: вроде бы он даже отвечал, что сейчас-то не так? Он так устал не угадывать! От холодной воды, впрочем, шарахаются с обиженным взвизгиванием: а это за что?! Волосы теперь не до задницы, проще сохнуть, но вода течет на кожу, заставляя вздрагивать. — За что?! — вот теперь вслух, звонко, так что от стен отскакивает. Хэ Сюань искренне смеется, отпускает его. — Не «за что», а «для чего», — говорит скорее смешливо, чем нравоучительно. — Чтобы ты очнулся и прекратил разговаривать, как кукла с собирательным клиентом. Мне нужен ты, живой ты, Цинсюань. Ясно? С твоими страхами, желаниями, просьбами и слезами. Я решаю, что делать, и я чаще всего не буду прислушиваться к тому, что ты хочешь или нет. Но ты должен высказывать все. Так понятней? Цинсюань встряхивается как мокрый кот, смотрит обиженно. Почти как раньше. — Зачем говорить то, что не влияет? Это же неправильно — спорить, — хотя именно это он сейчас и делает. Кусает щеку изнутри. Отводит взгляд. — Хорошо. Я постараюсь. — Постарайся, — кивает Хэ Сюань. — Потому что я хочу тебя слушать. Это клиентов в борделе интересовало только твое тело. Мне нужен ты целиком, поэтому я хочу, чтобы ты говорил со мной. Высказанное желание или страх — это еще не спор. И в любом случае я всегда сначала предупрежу, и только если ты продолжишь нежелательное поведение, наступят последствия. Понятно? — Да, — Цинсюань кивает медленно. Страшно. Уже сейчас. Он все время с освобождения прятался за более живой, но маской, а теперь от него хотят, чтобы он без малого снял кожу. Но если это требует Хэ Сюань… Говорит, выполняя инструкцию. — Сейчас мне страшно. От того, что ты требуешь. — Молодец, что говоришь, — сразу хвалит его Хэ Сюань. — Объясни теперь, почему это страшно. Он что, сам тут поработает психологом? После травмы, нанесенной им же? Безумие какое. — Просто страшно, — успех недолгий, Цинсюань снова пытается спрятаться, хотя очень старается. — Я… Не помню, как. — Что ты не помнишь, как? — терпеливо спрашивает Хэ Сюань. Садится на край ванны, указывает на пол у своих ног. — Садись и рассказывай. Странно, но в этом тоже что-то есть. Не буквально про секс, но около, и очень приятное. — Не помню, как чувствовать, — Цинсюань садится на кафель. Холодный, теперь еще и мокрый. Неприятно, но некритично. Укладывает, помедлив, голову на колени Хэ Сюаню. Хмурится, формулируя. — То есть, наверное, я чувствую, когда мне страшно, но и это сложно формулировать — почему. Ну и то, что с тобой хорошо, тоже чувствую. Хэ Сюань кивает, гладит его по мокрой голове. — Ты чувствуешь, но стараешься отстраняться от этого, — уточняет. — Тебе страшно, что придется чувствовать в полной мере, настолько, чтобы суметь сказать, что именно и почему ты чувствуешь. Верно? И ты не знаешь, справишься ли с этим. Власть, вот что ему нравится в этом. Власть большая, чем если просто присвоить тело, оттрахав его, даже большая, чем если заставить кончать и довести до полного изнеможения. В руках у Хэ Сюаня — душа. Хрупкая, доверчивая, измученная. Что хочешь, то и делай с ней. — Наверное. Я. Хэ-сюн, я не выдержу, — Цинсюань ластится к руке как кот или собака. Да, он боится этого: чувствовать в полной мере, встретиться с тем, что хлынет, стоит приоткрыть заслонку. Разве такой он будет нужен Хэ Сюаню на самом деле? — Ты выдержишь, — спокойно говорит Хэ Сюань, зарываясь пальцами в мокрые волосы. Прихватывает пряди, заставляя поднять голову, посмотреть в лицо. — Ты выдержишь, потому что я этого хочу, — проговаривает четко и ровно. Еще мгновение жесткого взгляда глаза в глаза и снова мягко положить его голову на свои колени, перебрать волосы. Эта смесь должна пугать, почти сводить с ума — и возбуждать. По крайней мере, самому Хэ Сюаню все очень нравится. Цинсюань вздрагивает, вскидывает глаза на него, действительно испуганные, настороженные, но возражение с губ не слетает, сменяясь покорным «да». Если что-то нужно потому что так сказал Хэ Сюань — он сделает. Под ладонями, то тянущими властно, то ласкающими, хорошо. До начавшего сбиваться дыхания хорошо. Не бояться — просто слушаться Хэ-сюна. Так просто. — Молодец, — хвалит его Хэ Сюань и голос неожиданно уходит вниз, бархатный, тяжелый. — Умница. Тебе нравится подчиняться, верно, Цинсюань? Расскажи мне. Когда обнажен, даже первые признаки эрекции более чем заметны. Хэ Сюаню все видит и эта картина — розовеющие щеки, смягчившееся лицо, первые толчки крови, приливающей к члену — совершенно прекрасна. — Тебе — да, — это неловко, но неловкость вызывает только больше возбуждения. Ну почему он такой? Хотя если Хэ Сюаню это нравится, надо меньше этого стесняться. Цинсюань ерзает, выдыхая рвано. Подбирает слова, хотя хочется просто льнуть к Хэ Сюаню, чтобы тот продолжал то перебирать волосы, то тянуть за них. — От этого легко. Правильно. Приятно… — нет, все равно неловко, ещё и дыхание окончательно сбивается, голос тоже начинает потихоньку уходить вниз. — У-умница, — певуче хвалит его Хэ Сюань. Прочесывает волосы, затем велит: — Принеси мне фен. Отдашь с колен. Надо высушить это промокшее богатство — а еще это тоже власть, теперь над чужой внешностью и базовой заботой за собой. Встать — не смущаться своего состояния, не смущаться…задача провалена еще сильнее, щеки тоже теперь горят — наклониться к шкафчику у зеркала. Хорошо, что розетки в нескольких местах. Цинсюань возвращается, опускается снова на пол. Протягивает фен. Странно. И почему так-то — тоже нравится? Наверное, потому что это Хэ Сюань. — Молодец. Взять, подключить, настроить. Хэ Сюань разворачивает Цинсюаня спиной, так и оставляя на коленях у своих ног, начинает сушить волосы послойно, перебирая пряди. — Говори со мной, — велит достаточно громко, чтобы перекрывать гул фена. — О том, что думаешь насчет тех игрушек, что остались на кровати. Мне нужно, чтобы ты не замолкал. Понятно? — Понятно, — Цинсюань едва заставляет себя звучать достаточно громко, чтобы это было слышно. — Шокер я не помню, чтобы на мне использовали. Возможно, просто не в том состоянии, когда я что-то помнил… С саундом мне было сложно, это очень странное ощущение, когда вот так, внутри что-то растягивает и с этой стороны. И невозможность кончить с ним еще невыносимей. Он запинается, сам удивляясь, что вообще удается сейчас, здесь об этом говорить. Но Хэ Сюань сказал — а он и не такое ему рассказывал в борделе. Хэ Сюань кивает, хвалит его снова: — Молодец, продолжай. С чем из всех игрушек тебе проще всего? Растрепывает постепенно высыхающие волосы. Жаль, что Цинсюань их обрезал, надо будет велеть ему больше не стричься. На похвалу тело отзывается тоже: скоро Цинсюань начнет уже ерзать, чтобы сесть, сколько-то прикрывая собственное возбуждение. — Наверное, с пробкой и стимулятором. Или ударными, но с ними более стыдно. — Потому что ты возбуждаешься от боли, — улыбается Хэ Сюань. — Ты мазохист, Цинсюань. Так бывает. Мне нравится твой стыд, ты очень красивый, когда испытываешь его, но на самом деле здесь нечего стыдиться. Ты не один такой в мире. Слегка тянет его за волосы, заставляя склонить голову, сушит все еще влажный затылок. — Но нельзя же так реагировать, это, ну, неправильно! — Цинсюань наклоняет голову только потому, что направляют. Иначе бы обернулся. — Все правильно. — Хэ Сюань мягко направляет его, наклоняется, чтобы коснуться губами еще влажной макушки. — Ты такой, какой есть, Цинсюань. Для тебя это правильно, и мне это очень нравится. Я хочу иметь возможность наказывать тебя поркой и знать при этом, что это не просто избиение, а часть секса. — Хорошо. Если тебе нравится, — тише, с придыханием. От даже легкого поцелуя Хэ Сюаня жарко. Весь мир схлопнулся до этой квартиры и человека рядом. Должно быть жутко от себя, но это успокаивает. — Мне нравится, — подтверждает Хэ Сюань. Затем спрашивает: — С какими игрушками тебе сложнее всего? Что пугает сильнее всего. Думай вслух. — С тем же саундом, наверное. Было сложно с клеткой, но такого в пакете я не видел… — Цинсюань задумывается. — Вообще с тем, где воздействие идет напрямую на член, сложнее. — Почему? — с интересом уточняет Хэ Сюань. — Клетку я не покупал, мне такое не нравится, но саунд использовать хочу. Ты будешь красиво реагировать. — Будто бы еще меньше контроля над собой, — Цинсюань втягивает голову в плечи. Возможно, с Хэ Сюанем это станет плюсом, а не минусом. — Самая острая стимуляция из возможных? — предполагает Хэ Сюань. Выключает фен — волосы не полностью высохли, но уже только слегка влажные, можно не досушивать. — Наверное, — кивает Цинсюань, поднимает голову. Интересно, что понравится делать с ним Хэ Сюаню, когда тот опробует всё? Цинсюань, конечно, верит, что все из рук Хэ-сюна будет приятно, но все равно тревожно. Он запрокидывает голову, глядя на него. Хэ Сюань слегка улыбается ему. — Вставай. Я хочу тебя. Поднимается сам с края ванны, ловит Цинсюаня, чтобы сначала поцеловать долго и глубоко, а потом отвести к постели. Большая часть покупок отправляется пока обратно в пакет и на пол, остаются массажер простаты, саунд и шокер, помимо очевидных смазки и клинера для игрушек — новые нужно будет обработать. — Распаковывай, — велит Хэ Сюань. Это достаточно дорогие вещи, чтобы продаваться в красивых коробках с инструкциями, словно электроника или статусные часы, а не просто затянутыми в пленку, как большие огурцы. Цинсюань в поцелуе окончательно обмякает, отвечая и прижимаясь ближе. Хорошо. С Хэ Сюанем хорошо. То, что сам Цинсюань желанен — тоже. Цинсюань садится на край кровати, тянет прозрачную пленку с первой коробки, вытаскивает из нее массажер, прокручивает в пальцах, откладывает. Вскрывает упаковку саунда, пропускает тоже сквозь пальцы. Шокер автоматически пытается включить перед тем, как отложить. Цинсюань похож в окружении коробок на распаковывающего новогодние подарки. Хэ Сюань улыбается, глядя на него. Садится рядом, обдирает упаковочную пленку с клинера, опшикивает массажер и саунд. Велит: — Приласкай себя. Я хочу посмотреть, как ты сам это делаешь. Сначала просто руками. Можешь использовать смазку, если захочешь. Потом и если захочешь, игрушки. Это не обязательно. Заодно дальше уведет Цинсюаня от воспоминаний о борделе. Цинсюань, задумчиво следящий за тем, как обрабатывает Хэ Сюань игрушки, замирает, переводя взгляд на него. Самому? Он пересаживается неловко, открывая больше обзора. Накрывает рукой собственный еще не до конца вставший, но и не опавший за это время член, проводит сначала просто пальцами, потом уже обхватывает, делает несколько движений. Замирает, отведя взгляд. А он думал, более неловко быть не может. Заставляет себя работать рукой дальше, чувствуя, что от того, как горят щеки будто бы в большей мере, чем от ласки, окончательно встает, до открытой головки. Жарко под чужим взглядом, до унизительного приятно такое внимание от Хэ Сюаня. — Ты совершенно не умеешь себя ласкать, — с мягкой насмешкой замечает Хэ Сюань. — Соски, Сюань. У тебя очень чувствительная грудь, займись ей. Сокращенное имя, совсем одинаковое у них. Может быть, не приживется, но хочется попробовать использовать. Да. У него вообще есть он. Но проще уж иметь в виду конкретику, а не думать, что с собой можно сделать. Почему Хэ Сюань не делает просто то, что ему хочется, с ним? А, он хотел смотреть. Что Цинсюань может сделать хорошего, чтобы это было того достойно? Для человека, вынужденно имевшего его опыт, Цинсюань безумно неловок в этом. Провести рукой вверх от паха до груди, провести по соскам, подцепляя слегка ногтем, чтобы быстрее встали. Легко сжать, стараясь дышать ровнее. На Хэ Сюаня не смотрят уже вовсе. Все равно стыдно. Хэ Сюань любуется им, облизывается. Приказывает: — Сядь у изголовья, обопрись на него спиной. Сползи ниже, да, вот так. Разведи ноги. Шире, Сюань, я хочу все видеть. — Спрашивает: — Ты касался своего входа хоть раз? Хорошо. Очень хорошо и горячо. — Нет, — Цинсюань облизывает губы. Сглатывает. Больше не кажется, что в комнате холодно. Совсем не кажется. Сначала было не надо, потом даже мысль вызывала истерику. — Хочешь сделать это со смазкой или без? — уточняет Хэ Сюань с насмешливой улыбкой, уже этим ясно давая понять: выбора не трогать себя нет. — Лучше со смазкой, — Цинсюань отлично помнит, что бывает при ее недостатке, хотя медлит, прежде чем ответить. Ему не хочется этого делать, но если вопрос стоит так, наверное, озвучивать смысла нет? Хэ Сюань перекидывает ему флакончик. — Тогда используй. — Смотрит внимательно, уточняет: — Я сказал «касаться», Сюань. Это значит именно то, что значит. Пока ничего более серьезного тебе не приказано и делать что-то, кроме прикосновения, не обязательно. — Хорошо, — но смазка все равно как-то успокаивает. Если это окажется не все. Немного на пальцы. Обвести неуверенно вход. Странно, когда касаешься себя там сам. Очень странно. Хэ Сюань наблюдает за ним с жадностью, коротко облизывается, но пока молчит. Пусть Цинсюань действует сам, исследует себя, интересуется. В целом — действует. Еще раз обвести вокруг. Совсем с сомнением провести поверх через, надавливая совсем немного больше. Странно. Все еще. Самому почти не страшно, только снова стыдно: оставшаяся реакция после ласки подкрашивает ощущения. Растерянный такой, совсем не понимающий, что делать. — Исследуй, — подсказывает Хэ Сюань. — Представь, что впервые знакомишься со своим телом. Трогай, запоминай результат, учись делать себе приятней. Сочетай прикосновения в разных местах. Сочетай разные прикосновения. Можешь второй рукой ласкать член или соски. — Я не могу. Я же знаю… — знает, как с ним другим. Как сделать лучше другому — в определенной мере. А так… Проще бы было, если бы Хэ Сюань сделал, что хочет. Но он хочет так. — Если знаешь, — спокойно отвечает Хэ Сюань, — и не можешь представить, что нет, то просто ласкай себя. Полноценно, используя все свои чувствительные места. Я хочу увидеть, как ты доведешь себя до оргазма. — Это другое, с другими… Понятно, а так нет, — Цинсюань выравнивается, садясь полностью, собирает ноги, обхватывая руками. Почти плачет: уже точнее, вздрагивает. Он не хочет с собой так. Не сам. Словно это может ему нравиться. Хэ Сюань же сам говорил, что физическое не равно сознательное, а теперь предлагает совмещать! Хэ Сюань придвигается к нему, перехватывает, обнимая, заставляет спрятаться на своей груди. — Почему, Сюань? Что тебе непонятно? Сам уже ничего не понимает, но что ж. Разберется. — Зачем мне самому. И ты же сам говорил, что тело и разум отдельно, почему нельзя просто… — «мной пользоваться». Но на это Хэ Сюань тоже возмутится. — Потому что я тебе приказываю это делать, — абсолютно спокойно отвечает Хэ Сюань, обнимая его. — Я говорю тебе — приласкай себя. Найти, как сделать тебе приятно или повтори то, что уже с тобой делали. Я хочу, чтобы ты это сделал. Этого достаточно. Готовившийся разрыдаться Цинсюань затихает, прижимаясь еще ближе. — Хорошо. Я попробую еще раз. Хэ Сюань целует его в волосы, заставляет поднять голову, чтобы поцеловать в губы. — Доведи себя до оргазма, — приказывает. — Я хочу, чтобы через пять минут ты кончил. Ты можешь с этим справиться, если постараешься. Иначе, — легкое касание губ, мягко сказанное прямо в них: — я накажу тебя. — Отстраниться, посмотреть в глаза. — Ты понял, Сюань? Странно звать его собственным именем. Но может быть, правда получится хорошо. — Да, Хэ-сюн, — почему-то когда Хэ Сюань на него так смотрит, совершенно невозможно думать. Только соглашаться. В конце концов, если это чужой приказ, это тоже не совсем для себя? Можно не пытаться совмещать. Тогда должно получиться. — Умница, — хвалит его Хэ Сюань и отстраняется. Встает, чтобы взять телефон, вернуться и демонстративно поставить таймер на пять минут. — Время пошло. Сесть снова как сидел. Так все равно перед Хэ Сюанем стыдно, но это же тоже дает часть волнения. Наверное, так будет лучше для скорости. Цинсюань глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться. Ладно, у него почти стоит, а тело правда легко отзывается. Сложно с ощущениями, потому что чужие прикосновения воспринимаются иначе, их не повторишь большей частью. Но хотя бы тоже, что делал до этого — можно. Он закрывает глаза: смотреть на Хэ Сюаня практически невыносимо сейчас, когда пытаешься действовать, а не замирать как дурак. Провести ладонями от шеи до бедер, вернуться к соскам, прокатывая те в пальцах. Выдохнуть рвано, закусывая губу. Под чужим взглядом тело отзывается ярко. Так выйдет слишком медленно, возможно, с игрушкой было бы быстрее, но по своей инициативе он их использовать не будет, раз ему оставили выбор. Соскользнуть одной рукой на член, обхватывая и практически разминая, настолько плотно. Без чужих рук правда сложно: мелькает мысль, хватит ли собственной руки сжать горло. Вряд ли. Или того немногого, что выйдет, тоже хватит? Хэ Сюань наблюдает за ним, улыбаясь. Старательный, но неловкий, торопливый. Не понимает, что делать, повторяет, но действительно не понимает — стыдится? — эффекта. Наверняка не успеет за пять минут. Но и это тоже будет хорошо. Хэ Сюань может наказать его так, чтобы и было сладко, и не захотелось повторять. Ладно, если открыть всё-таки глаза, чтобы стало совсем стыдно от себя — и вынужденной… не развязности, но кажется, будто да — и сжать одной рукой горло, должно быть ярче. Тело действительно легче отзывается, особенно после того, как он при этом слегка ослабил руку, сжимающую член и подключил на высшей точке большой палец для головки, чтобы хотя бы смазано касался. А вот горло сжать сильнее, специально пытаясь вдохнуть глубже, чтобы, когда ослабляет хватку, воздух хватать ртом, пока не сожмет обратно. Чтобы хоть немного бледнело на верхней точке лицо Хэ Сюаня перед глазами. Тело скручивает оргазменной дрожью, вынуждая выгибаться, за несколько секунд до названного времени. Ничего себе! Хэ Сюань смотрит на него с растерянным восхищением. Самоудушение? Просто вот так, рукой, глядя на Хэ Сюаня? Сглатывает сам крупно, стонет вместе с Цинсюанем. Выключает пищащий таймер. — Ты восхитительный, — выдыхает, тянется поцеловать. Додумался же… У него получилось? Цинсюань только сейчас, пытаясь отдышаться в чужие губы, думает, что, наверное, стоило как-то не так. Наверное, при «знакомстве» с собой делают несколько не эти вещи. Но получилось же? И Хэ-сюн доволен. Тело ещё дрожит, сам не заметил, как наклонился вперед, и теперь приходится упереться в кровать рукой, чтобы не заваливаться сильнее. — Я рад, что тебе нравится. Хэ Сюань ловит его, укладывает рядом с собой. Улыбается. — Мне нравится. Но представить не мог, что ты придумаешь себя душить. Почему именно это? Не намучить соски сильнее, не проникнуть в себя пальцами, не потянуться к игрушкам, а вот так. — Не знаю, — Цинсюань говорит, сворачиваясь клубком. Тут же понимает, что всё-таки врет. Пробует пояснить: — Так будто бы я ничего не делаю. Ну, такого, чтобы совсем откидывало назад. А эффект есть. И расплывающаяся реальность делает легче. — Объясни, — просит Хэ Сюань. — Что ты имеешь в виду под «откидывало назад»? В борделе ты вообще ничего не мог сам делать. — Но все равно, шею трогали меньше всего, — Цинсюань все так же лежа пожимает плечами. Как тут объяснить? — От этого я почти не чувствую, что делаю что-то… Не знаю. За что можно снова назвать меня шлюхой. Хэ Сюань вздыхает, гладит его по голове, целует. — Сюань… Я никогда не назову тебя шлюхой всерьез. Ты был проституткой не по своей воле. Тебя не за что звать шлюхой. Разве что чтобы подразнить или сделать больно. Не бойся. Я на самом деле не считаю тебя таким и считать не начну, что бы ты ни сделал. Понятно? — Да, — Цинсюань глупо всхлипывает и утыкается, куда дотягивается. Почему с ним так бережны сейчас? Разве он заслужил? — Спасибо тебе, — искреннее. С ним возятся, его успокаивают, с ним остались и бережны — разве это не достойно благодарности? Хэ Сюань только фыркает. — Я засунул тебя в бордель. Я же назвал тебя шлюхой, верно? И я заставил сейчас мастурбировать передо мной. Глупо благодарить того, кто принес тебе всю эту боль. — Ты хороший, — возражает Цинсюань. Если не хороший, то на чем он держался всё это время? Нет, Хэ-сюн просто не может быть плохим. Никак, что бы ни говорил — единственное, в чем Цинсюань отказывается ему верить. — И ты со мной возишься, хотя мог бы просто оставить, не помогать с господином Пэем, не оставаться со мной. А ты остался. И утешаешь сейчас. — Я убийца, похититель, насильник и чудовище, — вздыхает Хэ Сюань. Касается губами его лба, ненормально нежно при словах: — Я тебя хочу, Цинсюань. Я хочу, чтобы ты был моим и только моим, поэтому я убил Пэй Мина. Я не хороший. Я всего лишь минимально забочусь о тебе — под условие, что ты буквально моя вещь. — Всё равно, — Цинсюань упрямо поджимает губы, мотая головой. — Я согласен быть твоим, если это то, что тебе надо. Я на все согласен, только не уходи. Не оставляй меня. Один он не вынесет. Даже если Се Лянь заберёт жить к себе, даже если Линвэнь так и будет с ним хором напоминать про таблетки. Существование, не жизнь. — Это ненормально, — говорит Хэ Сюань. Но он, к сожалению, не настолько чудовище, чтобы суметь отпугнуть Цинсюаня. Хочется быть и ласковым тоже, говорить с ним вот так, но это только ухудшает ситуацию. Ладно. Значит, он насытится Цинсюанем, а через месяц, когда тот опять выберет бытие вещью, заставит его начать ходить к психологу. Найдет через Хуа Чена кого-нибудь, кто не сдаст полиции. Так будет лучше всего. — Иди ко мне. Вжать его в постель и оттрахать до того, чтобы едва скулил, вот что хочется. Цинсюань жмурится, пропуская первую фразу мимо ушей. Пусть. Ему плевать. Пусть ненормально, пока Хэ Сюань его не прогоняет и не уходит сам. Пока можно быть вот так вот рядом. Он садится и послушно пододвигается еще, хотя куда уже. Улыбается мягко, но тревожно: с этим разговором снова страшно, что все закончится. Хэ Сюань целует его глубоко, затем переворачивает на живот, как в прошлый раз, заставляет выставить зад. — Я хочу тебя. Очень хочу. Целует внутреннюю сторону бедра. Да, очень хочет — но не только просто взять. Хотя сейчас, пожалуй, сначала взять, потом замучить с игрушками, а потом взять снова. И все — удерживая полностью с собой, насколько только получится. — Я твой, — просто, но полностью искренне. Его, до каждого вздоха и взгляда. Для этого даже можно — почти — не бояться происходящего. Оставаться здесь, чтобы не пропустить прикосновений Хэ-сюна. Покрыть кожу быстрыми поцелуями, избавиться наконец от собственной одежды. Хэ Сюань смазывает себя, добиваясь полной эрекции парой движений, и даже не пытается готовить Цинсюаня — незачем, он и так мягкий, тем более теперь, когда только что кончил. Плавно входит до упора, придерживая любовника за бедра, стонет мягко. Хорошо-о. Цинсюань рефлекторно сжимается, плотнее обхватывая, но положение держит в основном из-за рук Хэ Сюаня. Ахает будто растерянно, на самом деле просто недавно восстановив дыхание до этого. Такой расслабленный. Хэ Сюань укладывает его на постель окончательно, нависает — в точности как в прошлый раз, когда они занимались сексом. И так же начинает двигаться, быстро набирая амплитуду вместе с собственным звучанием. Ласкает Цинсюаня сейчас откровенно слабо, но достаточно, чтобы ему не приходилось просто лежать и ждать, когда с ним закончат, а понемногу начинало хотеться вертеться, подставляться, искать большего. Легко отзывается тело, особенно если от него не отстраняться, а сейчас Цинсюаню хочется каждой капли ласки, каждого касания, какое бы оно ни было, от Хэ Сюаня. Очень быстро он ловит себя на том, что подставляется, выгибаясь навстречу. Горячий. Хороший. Мой. Хэ Сюань вбивается в него резко, жадный до этой нежности, до стонов и тихих вскриков Цинсюаня. Отклик восхитительный, хочется больше и больше его, но собственное тело, которому пришлось так долго ждать, не выдерживает долго и Хэ Сюань, прикусив загривок Цинсюаня, кончает с долгим сытым рыком. Зализывает метку от зубов, расслабленно придавливая любовника к постели. А теперь, когда не так яростно хочется его, можно заняться более интересными вещами, которые заранее планировал. В этот раз Цинсюань не успевает дойти до оргазма вместе с Хэ Сюанем и поэтому все еще невольно возится. Точнее пытается, пока его не фиксируют собственным весом. Под Хэ Сюанем спокойно. Во всех смыслах, пожалуй. Цинсюань поскуливает от полноты ощущения этого, собственных реакций и уже заново разгоревшегося жара внизу. Почему Хэ Сюань считает, что делает что-то плохое, когда с ним так хорошо? Поцеловать загривок, свежую и вчерашние метки, плавно выйти, перевернуть Цинсюаня на спину. — Я хочу использовать игрушки, — предупреждает Хэ Сюань, хищно улыбаясь. Казалось бы, он только что кончил и должен быть благостным, разморенным, но нет. Первый раз только распалил еще больше, хочется теперь заласкать Цинсюаня до исступления. Массажер простаты вместе с саундом должны это обеспечить, а если не хватит, то будет шокер. Хэ Сюань специально покупал игрушки, проводящие ток, так что результат должен быть особенно интересным. — Хорошо, — Цинсюань сейчас согласен на что угодно. Расслабленный, но заново возбуждающийся, с еще мутным взглядом он даже не пытается сейчас свести ноги: все равно же потребуют вернуть как было. Хотя хочется, и этого, и ерзать, и, как ни стыдно, ещё. Даже игрушки сейчас не пугают. Пусть. Из рук Хэ Сюаня это тоже будет приятно. Хэ Сюань тянется к нему, целует быстро. Садится между разведенных ног, гладит их, заставляя согнуть в коленях, окончательно подставившись. Берет массажер, включает вибрацию сразу. Гладит черной округлой головкой по промежности, прижимает к влажному входу. Смотрит в лицо Цинсюаня. Как ему будет? С губ в поцелуй выдыхают тихим полустоном. Цинсюань подбирается невольно под вибрацией, старается скрыть дрожь: неизвестно, чего сейчас в нем больше — желания или страха. Впрочем, одно подкрашивает другое, прокатывая жаром и дрожью от затылка до паха. Хэ Сюань улыбается, гладит наливающийся кровью член Цинсюаня. Тот под лаской крепнет еще, Хэ Сюань пережимает его основание. — Красивый, — говорит с удовольствием. — У тебя очень красивый член, Сюань. Одновременно мягко вталкивает массажер внутрь, устраивая так, чтобы вибрирующая головка легла точно на простату. — Чего в нем… Ах… Красивого, — Цинсюань подкручивает бедра, чтобы получить больше касания и сдвинуть пальцы Хэ Сюаня с той точки, где они сжали. Жмется вокруг игрушки, почти сразу начиная постанывать и ерзать: и до этого состояние было пограничным, а теперь желание постепенно скручивает внутренности все отчетливей, окончательно наливается член. Хэ Сюань коротко облизывается, с жадностью глядя на это нетерпеливое удовольствием, добавляет вибрации — плюс два уровня, еще очень далеко от максимума, но ощутимо. Потом еще включит постукивание второй кнопкой и будет любоваться. Скорее всего, Цинсюань быстро кончит, но кто сказал, что на одном разе нужно останавливаться? Цинсюань дергается, выгибаясь вовсе, то подкидывая бедра вверх, то пытаясь вжаться в кровать, поймать грань между «недостаточно» и «слишком много», изменить угол давления. Хочется… Просто хочется. Цинсюань успел забыть, как легко это происходит. Как легко он отзывается на это. Взгляд из-под ресниц снова мутнеет, с губ срываются тихие, едва не потерянные стоны. — Хороший, — практически мурлычет Хэ Сюань. Мучительно хочется быть грубым сейчас, использовать грязные слова, правда звать шлюхой, которая вертит задницей в надежде кончить — но Цинсюань воспримет это серьезно и потом будет об этом думать. Совсем не то, что нужно. Поэтому только хвалить. Массажер остается внутри, Хэ Сюань берет саунд. Снова покрывает клинером, протирает рукой, затем щедро смазывает. Интересно, какого будет Цинсюаню с ним? Длинный и гибкий, саунд должен достичь простаты, так что стимуляция будет умножено сильная. Цинсюань беспомощно жмется, плотнее обхватывая игрушку, ярче ощущая и так каждое ее движение. Мало, унизительно мало, совсем рядом с нужным нажимом и силой, но мучительно недостаточно. Он снова вскидывает бедра, всхлипывая от ощущения, насколько налит член, но трогать не разрешали, а сам он не думает, что можно. — Умница, послушный жадный мальчик, — насмешливо хвалит Хэ Сюань. — Смотри. Обхватывает стоящий член Цинсюаня, сжимает головку так, чтобы щель уретры чуть приоткрылась, и начинает погружать внутрь длинный саунд. Первые шарики совсем мелкие, они проходят внутрь легко, но ощущаются. Еще как ощущаются. Жарко. Хорошо. Мало. Слова бьют искрами в пах, вынуждая дополнительно стонать в ответ. Давление на член отвлекает сначала от игрушки в руках, пока первые шарики не проскальзывают внутрь. Тут Цинсюань всхлипывает, ловя воздух ртом и замирает, дрожа мелко, со вскинутыми, как было, бедрами, позволяя пропустить игрушку глубже без необходимости держать. — Хороший мой, — мягко говорит Хэ Сюань. — Тише. Ти-ише. Дыши. Не забывай дышать. Саунд медленно погружается глубже, он уже виден снаружи — вдоль нижней стороны члена под кожей слегка очерчиваются все более крупные бугорки. Большие шарики входят в уретру, уже полностью заполняя узкий канал, первые из них проходят основание члена и дальше. Дальше. Странное, болезненное, мучительно острое — саунд, входящий в уже разбухшую простату, по которому вдобавок теперь передается вибрация от массажера. Сначала дышать действительно забывают, вздрагивает напряженный подобранный живот, рот открывается в беззвучных вздохах, сползающих на стоны. Цинсюань не знает, хорошо ему или ужасно. Ощущение, что дальше начинает распирать — неприятное, но тоже волнующее. Первые полноценные волны вибрации по саунду — и его подкидывает, до вскриков и широко распахнутых глаз. Много. Вот так — слишком, слишком много. И даже не кончить нормально теперь. — Умница, — жадно хвалит его Хэ Сюань. — Молодец. Не сдерживайся. Семя не может выплеснуться, запертое внутри, но это же позволяет Цинсюаню испытывать множественные оргазмы — или один, но бесконечно долгий. Еще сильнее вибрация на массажере, еще чаще постукивания в полную амплитуду. Плавное движение саунда — еще глубже, растягивая уретру, и наружу, выскальзывая из набухшей железы — только для того, чтобы вонзиться в нее снова. Это как будто точечное изнасилование одной только простаты. Не-вы-но-си-мо. И сладко. Цинсюань захлебывается собственными стонами и скулежом, елозит на месте, пытаясь… Он сам не знает, что. Он не выдерживает, до невыносимого уже напряженный, с распахнутым ртом, безуспешно ловящим воздух. Оргазм затмевает сейчас все: и мысли, какие оставались, и дискомфорт. Очень. Очень. Хорошо. Практически —? — больно. Сейчас ему плевать, что ему скажут, что с ним еще сделают, есть только то, как скручивает все внутри горящим искрящимся комком. Горячий, безумно красивый, звучащий, гнущийся — Хэ Сюань стонет сам в унисон со своей жертвой, выкручивая вибрацию массажера почти в максимум, буквально трахая саундом член. Это должно быть уже на грани — или давно за гранью — выносимого, но все равно будет приятно, и Хэ Сюань собирается мучить свою прекрасную жертву, пока не будет полностью удовлетворен сам, столько, сколько вообще Цинсюань сможет вынести, не теряя сознание. А когда он уже начнет обмякать, потратив все силы, можно будет пустить ток. Хэ Сюань резко выгибается — от одной мысли об этом тело продергивает удовольствие, сравнимое с оргазмом. Месяц — это очень долго. Это не снизило чувствительности, как показывает практика, но вот способность держаться на грани — выросла. Поэтому Цинсюань гнется, пытаясь сделать сам не понимает, что. Если бы Хэ Сюань не сидел сейчас между его ног, он бы всё-таки смог их свести, как порывается все это время. Уже даже больно, но все равно хорошо, удовольствие проходит уже не дрожью, а волнами судорог. Крик сменяется всхлипами и поскуливаниями, перетекающими в захлебывающиеся стоны. В какой-то момент реальность теряется окончательно. Боги, как он звучит! Невероятно, совершенно невозможно хорошо, Хэ Сюань сам дрожит, будто в постоянном оргазме, и решает, что заканчивать это нужно ярко. Дотянуться до шокера. Один контакт к уздечке, второй — к тонкой блестящей полосе, тянущейся по длине саунда. Включить, пуская разряд — между контактами и вдоль всей игрушки. Крик, отдающийся с резонансом в потолок — соседи их уже прокляли, но об этом Цинсюань не способен думать — и стены. Цинсюаня окончательно выгибает в уже задыхающуюся дугу, отключается сознание. Вот теперь — не просто много, а слишком. Хэ Сюань отбрасывает выключенный шокер, выключает и аккуратно вытягивает массажер — и занимает его место сам. Замирает в расслабленном теле, сначала просто отдаваясь невероятному, продергивающему все тело удовольствию от сделанного — ощущение, как будто он сам длительно кончает, но без собственно эякуляции при этом. Затем волна медленно откатывается, оставляя его все еще возбужденным, но в относительно ясном сознании. Хэ Сюань вздрагивает, пытаясь встряхнуться после совершенно сводящего с ума удовольствия, смотрит на Цинсюаня. Улыбается и оставляет все, как есть — саунд все еще введен до предела, сам Хэ Сюань тоже, внутри чувствуется ненормально огромная простата. Цинсюань придет в себя на нем, и тогда наконец-то получит свой оргазм. Цинсюаню требуется некоторое время, чтобы прийти в себя, но в сознание все-таки возвращается до того, как у Хэ Сюаня начнет кончаться терпение. Он со всхлипом стонет, пытаясь сфокусировать взгляд. — Хэ-сюн? — Да, — отзывается Хэ Сюань и плавно двигает бедрами в первый раз. — Я здесь. Долгая прокатывающаяся стимуляция несчастной простаты. Очень интересно, как будет реагировать Цинсюань теперь, придя в себя. Цинсюань почти беззвучно ахает, голос переходит в глубокий, но тихий стон. Тело плохо слушается, мягкое и измученное. Жмурится. Ещё немного — и воздуха опять начинает не хватать. Пальцы мнут простынь, голова запрокидывается, упираясь в матрас. Видно, как прокатываются сдавленные звуки по горлу с движением мышц. Цинсюань в этом мучительном удовольствии совершенно беспомощен. — Мой хороший. Хэ Сюань берет его плавно, не торопясь, внимательно наблюдая, чтобы не допустить еще одной потери сознания. Довести до предела, теперь нежнее и аккуратнее, а затем, когда Цинсюань больше не сможет этого выносить, извлечь саунд, позволив ему наконец-то излиться. Яички сейчас выглядят увеличенными и покрасневшими, переполненные семенем. Цинсюань, уже только тихо поскуливающий, звучать громче начинает только в момент, когда Хэ Сюань вынимает постепенно саунд, давая возможность наконец кончить, долго, много, пачкая себя до груди и срываясь на слабый плач сквозь стоны. Сложно не отключиться еще раз. Хэ Сюань кончает одновременно с ним, долго, тягуче. Откладывает саунд, ложится рядом с Цинсюанем, обнимает его. Гладит по голове. — Вот так. Уже все, — говорит тихо. — Хороший мой. Цинсюань прижимается, неловко пока, но плотно, как только может, устраивается так, чтобы уткнуться в Хэ Сюаня лицом. Только тогда затихает, ещё мелко подрагивая. — Снова будешь говорить, что я не делаю с тобой ничего страшного? — негромко спрашивает Хэ Сюань, перебирая его волосы. Измученный ведь совершенно, не хуже, чем бывало в борделе. — Это… Не страшно, — упрямо мотает головой Цинсюань. — Просто… Очень много. Но тебе же понравилось? Ему, наверное, тоже. Слишком много, это правда, но то, как нежно с ним говорит Хэ Сюань в процессе… Цинсюань готов и не такое вынести, лишь бы ещё… Вот теперь наконец начинается откат от удовольствия и расслабленности, и поднявший было голову Цинсюань снова утыкается в Хэ Сюаня, рыдая. — Это сейчас… Не из-за тебя! Хэ Сюань фыркает. — А из-за кого? Разумеется, из-за меня. — Растрепывает Цинсюаню волосы. — Мне очень понравилось. И я повторю подобное еще много раз, потому что мне нравится доводить тебя до предела, Цинсюань. Ты красивый при этом. — Плачу не из-за тебя, оно само, — Цинсюань спорит, но голову не поднимает. Значит, будет так. Хоть бы его так на слезы не каждый раз развозило, невозможно же: стоило прекратить дрожать от оргазма и перегрузки, как тут же трясет от слез. Но если Хэ-сюна радует такое, значит пусть будет такое. Хэ Сюань только фыркает снова, но не возражает, целует Цинсюаня в волосы. — Можешь сказать, что чувствуешь? Или думаешь, или хочешь, или боишься. — Слишком много всего. Усталость, — Цинсюань одновременно очень старается ответить и избегает ответа, как может. — Что если тебе нравится со мной так, значит, будет так. — И что ты чувствуешь по этому поводу? — интересуется Хэ Сюань. — Что раз мне нравится, значит, так будет. — Спокойствие? — Цинсюань не очень понимает, что от него хотят. А он должен чувствовать что-то еще? Наверное, должен. Но сконцентрироваться сложно. Спокойствие. Кто из них тут сходит с ума? Глупый вопрос. Очевидно, оба. Хэ Сюань качает головой. — Понятно. Спи, тебе нужно. Обтереть можно будет и спящего, а постельное белье менять не обязательно. Цинсюань сворачивается плотнее в клубок в руках Хэ Сюаня и закрывает глаза, почти сразу задремывая, а потом и начиная посапывать. Спокойно. Ну он же не врет.