Will I make it out alive

Цинсюань счастлив. Нет, правда счастлив, до глупой улыбки местами. Все хорошо. Все наконец-то хорошо, хотя то, что теперь делает Хэ Сюань с ним в кровати, иногда выматывающе до потери сознания и необходимости просто лежать после этого, уткнувшись, по возможности, в него же. Но это тоже хорошо, почти получается почувствовать себя… Не таким уж испорченным. Цинсюань работает, и неплохо для человека, который никогда не был руководителем. Цинсюань носит кофты с высоким горлом и застегнутые рубашки. Цинсюань игнорирует разговоры про свою личную жизнь. У Цинсюаня регулярно красные запястья на работе и расчесы до плеч, которые видны только дома. — Руки, — рычит Хэ Сюань, вернувшись из кухни. Пять минут назад напомнил ему себя не драть, и что это опять? Они живут вместе уже почти две недели. Цинсюань сияет, Линвэнь не нарадуется нормально работающим начальством, а Хэ Сюань мрачнеет с каждым днем, наблюдая, как ломается на осколки Цинсюань. Счастливые, но все равно осколки, слепляющиеся под форму его вещи. Почти незаметно, кажется, что Цинсюаню даже становится лучше, но какой нормальный человек станет терпеть и радоваться тому, что его насилуют каждый вечер? Хэ Сюань не сдерживается, делая все, что захочет, в субботу он вовсе не выпускал Цинсюаня из постели, доведя до полного бессилия и нескольких обмороков, и все равно Цинсюань твердит, что он хороший. Как будто это последнее и единственное, за что он держится, глупый упрямец. Суббота для него напоминает тяжелый день в борделе, вся разница, что с одним клиентом, а в понедельник Хэ Сюань впервые замечает красные следы на его руках. Несколько раз велит перестать, наконец обещает выпороть его, если Цинсюань не прекратит чесаться, и что это? — А? Ой. Прости, — Цинсюань, как раз проходившийся ногтями от плеча до локтя замирает, застигнутый врасплох. Складывает руки на коленях. Он просто не замечает. Это было, если подумать, почти с самого начала, просто тогда немного: на запястьях, словно проверяя, что браслетов, обхватывающих их, больше нет. Потом выяснилось, что это помогает прекратить терять концентрацию на чем-то, требующем ее долго. Потом стало окончательно незаметным. Ну чешет и чешет. Это ведь совсем не страшно. И сходит… Ну ладно, почти все, где не проскреб до следов. Но это всегда выше зоны рабочей видимости. И совсем не мешает. Ну да, в последнее время оно, утихшее было, снова стало ярче, но он и завышать дозы препаратов перестал… Хэ Сюаня он старается слушаться почти по привычке в попытках прекратить. Покорно убирает руки, когда требуют, но все еще не видит проблемы. Мелочи же. К тому же, он правда не замечает, как это делает. — Мне их тебе связать? — мрачно спрашивает Хэ Сюань. — Вставай. Я предупреждал, что будет за непослушание. Цинсюань пока ни разу не нарывался на наказание и плеть с розгой лежат без дела, но пора их все-таки использовать. — Но я правда не специально! — кажется, первый раз, когда Цинсюань не соглашается сразу. Встает, только отследив это. — Извини, — вид становится виноватым. Правда только за спор, не за руки. Ну правда же мелочи, почему Хэ-сюн так цепляется? — Отслеживать это ты должен специально, — отрезает Хэ Сюань, хмурясь. — Контролируй собственные руки, Сюань, или я буду пороть тебя каждый день за новые следы. Идет к шкафу, взять розгу. — Спусти штаны с трусами и ложись на кровать. — Но это же не страшно, — вздыхает почти обиженно Цинсюань, но команду выполняет уже без заминок. И как прикажете руки контролировать, если это происходит совсем незаметно, когда он сосредоточен на чем-то еще? Сейчас вот в документы вчитывался, например. Придется утром их дочитать, но это не страшно. — Ты себя раздираешь, — говорит Хэ Сюань, хмурясь. — Это достаточно страшно. Двадцать ударов. Считай. Розга рассекает воздух, оставляя на ягодицах Цинсюаня мгновенно вспухший рубец. Цинсюань вскрикивает, подбираясь и утыкаясь лбом в простынь. Сжимает ближе ноги, против собственного опыта напрягая ягодицы. Сейчас обидно почти до слез, больше, чем больно. Вот так, почти ни за что! Он знает свои реакции, знает, что с ним будет уже к десятке, а тем более у двадцатке — и вот за это оказываться в таком состоянии снова почти унизительно. — Один. Еще один взмах, розга хлестко опускается на ягодицы, будто прилепляясь к ним на несколько мгновений. Хэ Сюань дожидается счета и бьет снова. Хмурится, чувствуя собственный отклик на жалобные возгласы Цинсюаня, на его дрожь и послушание. Потом Хэ Сюань возьмет его, еще скулящего, и, зная реакции Цинсюаня, тот будет только рад этому. Усилием воли заставляя себя расслабиться, на следующем ударе Цинсюань подвывает. Правда отвык, совсем ярко. Дрожь еще не бьёт, но проходит редкими волнами после удара, как круги на воде. Цинсюань чувствует, как уже втягивает живот, пытаясь унять запустившуюся реакцию, и сгорает со стыда. Ну почему он такой, небеса?! Но Хэ-сюну это нравится. Наверное, без этого он бы не нравился ему вовсе. Лучше уж так. Три. Четыре. Пять. Голос становится не только глуше от того, что Цинсюань утыкается в простынь, но и ниже. О да, Цинсюань будет рад. Уже видно, как он немного ерзает. Хлесткие удары, разрезающие воздух. Хэ Сюань бьет сильнее, чем били в борделе — он имеет право оставлять следы, которые не сойдут до завтра, и пользуется этим правом. Потом ягодицы Цинсюаня расцветут синяками и еще несколько дней ему будет больно сидеть. Хорошее напоминание следить за руками. Первый десяток. Следующий удар, чуть слабее прочих, ложится в нежную область ягодичной складки. Цинсюань кричит уже не стесняясь, с придыханием и всхлипами между. Вжимается в кровать, отставляя уже сам при этом задницу. Больно, но хорошо до наливающегося члена, ладно еще не видно. На одиннадцатом ударе крик уходит не во всхлип, а в стон. Хэ Сюань хмыкает, подходит, чтобы вздернуть Цинсюаня за бедра, приказывает: — Держи позу. Открытая, непристойная — плечи и грудь лежат на постели, упор на колени, даже не на четвереньках, а треугольником замершее тело. Выставленный зад горит полосами. Хэ Сюань заставляет расставить колени шире, кончиком розги касается твердого члена. — Тебе уже хватило, — проговаривает очевидное. — Что будет на двадцатом? Странно будет, если Цинсюань кончит от наказания, но и очень, очень хорошо. Так даже удобно. Цинсюань сам дополнительно прогибается в спине, откровенно выставляясь. Не подумав, но так же удобнее. Обоим. Жарко, заднице — буквально. Последний удар еще щиплется, боль уходит в мышцы искрами. Разведенные послушно бедра. Рваный выдох на касании розгой. К двадцатому он, боится, хорошо если кончит один раз. Наверное, Хэ Сюаню понравится. Пока он вместо ответа пытается отдышаться. Вероятно, Цинсюань кончит, судя по тому, как он подставляется. Хэ Сюань обходит кровать, примеряется. Следующий удар обрушивается на раскрытую щель между ягодицами, розовый след — не алый, этот удар был слабее — пересекает мягкий, как будто всегда приоткрытый анус. Цинсюаня продергивает всем телом: пытается выгнуться кругом вверх спина, собирается плотнее — совсем не сжаться из-за позы — задница, глубже в матрас уходят колени. Это больше стон, чем всхлип. — Считай, — напоминает Хэ Сюань. — Или мы начнем с начала. — Двенадцать! — с придыханием скулит Цинсюань. Наверное, тридцать с силой Хэ Сюаня он всё-таки не выдержит. Но от сочетания тона и боли встает окончательно, даже первые капли предэякулята выступают. — Двенадцать, — подтверждает Хэ Сюань. Тринадцатый удар тоже ложится на раскрытую щель, как и четырнадцатый. Кончик розги едва ощутимыми похлопываниями проходит по поджимающимся яйцам — не удары, но стимуляция. Цинсюань считает, но голос с каждым разом становится все тягучее и жальче, срываясь после каждого слога на короткий стон. Бедра начинают подрагивать. Слишком хорошо. Стыдно все еще, хотя сколько уже можно, но — хорошо. То, что Хэ Сюаню нравится с ним, действует не хуже, чем то, что Хэ Сюань с ним делает. Хэ Сюань любуется, как дергается Цинсюань, как он подается под удары, раскрываясь. Пульсирует, судорожно сжимаясь и снова расслабляясь, анус, яркий, цвет переходит к почти фиолетовому на следах ударов. Пятнадцатый, снова пересекающий намученную дырку, шестнадцатый. Хэ Сюань смотрит, как вскидывает бедра Цинсюань, как из покачивающего между ног члена струей выплескивается сперма. Долгий стон ласкает слух, Хэ Сюань попросту облизывает пальцы, погружает их в горячую дырку, дополнительно ко всему впиваясь в натренированную объемную простату. Немного подготовить и оттрахать. И пороть одновременно с сексом, или по ногам, или по спине. О да. Невыносимо хорошо, даже с тем, что уже действительно больно. С тем, как хвалит его Хэ Сюань и как на него обычно смотрит, Цинсюань уже практически прекратил считать реакции своего тела чем-то ужасным. Если Хэ-сюну нравится — значит, оно не может быть плохим. Поэтому сейчас стыда много, но он почти не окрашен самобичеванием. Цинсюань всхлипывает, пытаясь отдышаться, и тут же вздрагивая под руками от проникших внутрь пальцев. Еще же не отбили указанные двадцать? Он точно не спутал счет в своем состоянии? Неважно, на самом деле, если можно уже даже привычно податься навстречу руке. Ноги и все тело еще дрожат, но если Цинсюань сейчас замрет, они, вероятно, разъедутся и его придется ставить обратно. Хэ Сюань жадно облизывается, двигает пальцами внутри, раздвигает их и вынимает, убедившись — его более чем готовы принять. Смазка — нужно, нужно, особенно с тем, что вход красный и горящий после розги, кожа слишком тонкая и нежная, легко может лопнуть. Приходится на пару секунд оставить Цинсюаня самостоятельно держать позу, чтобы схватить флакон, плеснуть на руку немного, размазать по члену. Входит быстро и плавно, удерживая Цинсюаня за бедра, вжимается плотно, до основания. Вот так пальцами, когда их просто потом убирают, кажется уже издевательством: тело приготовилось хотя бы к ним на куда большее время, и теперь их отсутствие воспринимается как пустота. Цинсюань выравнивает позу, все еще вздрагивая. Хэ Сюань возвращается раньше, чем Цинсюань формулирует, что именно не так. А вот так — все правильно. И понятно заодно, но это уже вторично. Можно снова выгнуться с тихим мягким, но долгим стоном. Хэ Сюань звучит одновременно с ним, запрокинув голову. Хорошо. Уже привык к нему — мягкому, всегда податливо раскрытому, пульсирующе жмущемуся. Хочется никогда не отпускать теперь. Вообще никогда. А еще хочется вот что. Цинсюаня берут за горло, заставляя подняться на колени, откинуться спиной на Хэ Сюаня. Одна рука держит поперек таза, контролируя, чтобы не ускользнул, а вторая сдавливает шею. — Ты любишь боль, — тихо говорит Хэ Сюань ему на ухо. — И задыхаться ты очень любишь. — Люблю, — зачем теперь спорить с очевидным? Цинсюань вообще мало теперь спорит, и… Ну правда же любит. Хотя до сих пор не понимает, почему. Цинсюань откидывается на Хэ Сюаня легко, податливо выгибаясь в руках: задницу ближе к нему, шею чуть выгнуть, чтобы давление было больше. Ему правда нравится, до слабеющих ног просто от мысли. Цинсюань ловит воздух ртом, сколько может. Сдавить его горло, крепче прижать таз. Толчок внутрь, еще один, еще, а потом вжаться, приказать, ненадолго вернув дыхание: — Двигайся на мне. И придушить его снова. Перехватить розгу, висевшую за петлю на запястье, направление удара неудобно, но не невозможно — на себя, пересекая красной полосой соски Цинсюаня. Еще три удара осталось. Невозможно не слушаться. И не хочется возражать. Хорошо, мучительно, но хорошо. Цинсюань судорожно жмется от одного только голоса и приказа. Так только ярче движения, когда он действительно начинает покачивать бедрами, все увеличивая амплитуду. Кричать со сжатым горлом почти невозможно, это терять весь драгоценный воздух, но от ударов приходится. Удушье заставляет мир благословенно бледнеть, оставляя удовольствие и новую волну возбуждения. Такой сладкий — жмется, дрожит, цепляется слабо, будто пытается оторвать от себя душащую руку, но на самом деле не сопротивляется, а подается навстречу, пытается насадиться резче и глубже. Хэ Сюань смеется в восторге, рычит, толкаясь навстречу, еще два удара проходит по соскам с предельно возможной силой, а последний обжигает член Цинсюаня. Боль, секс, нехватка воздуха. Все, что они оба любят. Цинсюаню хорошо, невыносимо хорошо — и он в ощущениях достаточно, чтобы не пытаться вновь упасть в осуждающий себя анализ и поиск причин. Разве не хватает того, что им обоим сейчас хорошо? Цинсюань старается двигаться быстрее, пока сознание еще с ним: больше, резче, получить все, что может. Удары обжигают волнами удовольствия, даже последний. Цинсюаня выгибает в новом оргазме, вынуждая вжиматься в Хэ Сюаня, принимая на всю длину и судорожно обхватывая член. Хэ Сюань кончается одновременно с ним, уронив розгу, сдавив Цинсюаню горло и вцепившись в бедро. Отпускает, едва возвращается хоть какой-то контроль над телом, а то так можно случайно убить партнера, заигравшись. Целует в висок и ложится вместе с ним, пытаясь для начала отдышаться. Невероятно хорошо. Сомнительное получилось наказание, правда. Цинсюань слегка поскуливая от переизбытка ощущений и судорожно ловя воздух, разворачивается, уже привычно утыкаясь в плечо Хэ Сюаню. Цепляется за плечи. Хорошо. Ужасно хорошо, хоть перед глазами еще искры. Чудо, что не отключился. Хэ Сюань обнимает его крепко, держит, прижав к себе — иллюзия надежной опоры, даром что оба лежат. Восстанавливает дыхание, улыбается. — Ты невероятный. Осекается, моргает, поймав на языке «люблю». Как. Откуда. Сказал бы, шаблон или привычка, но неоткуда взяться таким привычкам! — Почему? — Цинсюань пробует сфокусировать взгляд, выходит не с первого раза. Но тут же улыбается тепло в ответ. Хэ Сюаню с ним тоже хорошо. И ему с Хэ Сюанем. Все очень-очень правильно, и пусть он повторяет Цинсюаню, что тот ненормальный. Хэ Сюань фыркает, все еще растерянный от собственных мыслей, коротко целует Цинсюаня с нос. — Потому что я тебя выпорол и придушил, а ты дважды кончил, вот почему. — Улыбается, продолжая с притворной озабоченностью: — Если так дальше пойдет, ты станешь специально нарываться на наказания. И не думать, не думать, не думать о пришедшем на язык! — Я не хочу тебя расстраивать, — возражает Цинсюань, жмурясь от поцелуя, смотрит внимательно на лицо Хэ Сюаня. Улыбается слегка. — Только ты не расстроился. Даже я вижу. Тут еще кто специально что делать будет. Наказания тоже можно назначать и за меньшие проступки. Хэ Сюань за малым не подскакивает от возмущения. — Нет! — Смотрит сердито. — Цинсюань, даже не думай такие глупости. Если я захочу тебя выпороть просто так, я это тебе и скажу. А то, что ты дерешь руки, меня действительно расстраивает. Поэтому не хочешь расстраивать — перестань себя драть. — Прости, — Цинсюань виновато опускает голову. Хотел пошутить, а вышло как всегда. Впрочем, извиняется он за все сразу. — Я постараюсь, — в прошлые разы он говорил «да, конечно, я больше не буду, прости», но это выходит каким-то враньем теперь. Хэ Сюань вздыхает. — Носи, что ли, всегда одежду с длинным рукавом. Дома тоже. И напульсники надень. Раньше, еще на квартире в Призрачном городе, они помогали не стирать кожу наручниками, а теперь вот должны помочь от расчесов. — Хорошо, — Цинсюань почти уверен, что расчесывать будет и так, но хоть меньше повреждая кожу. — А мы будем ужинать? — он перекладывает голову, чтобы она лежала на руке Хэ Сюаня. Цинсюань действительно более живой, чем был до этого и научился переключаться на хотя бы бытовые и очевидные желания, а не просто ждать. — Будем, — фыркает Хэ Сюань. Коротко целует Цинсюаня, зевает и садится. Ужасно хочется просто заснуть, но да, есть надо. Как же все сейчас сложно. Как будто едва не сложнее, чем было, но в то же время — Цинсюань ведь оживает. Это прекрасно видно, Хэ Сюань не слепой. Но его откровенно пугает то, что оживает этот одуванчик вот так, с восторгом принимая положение бесправной вещи. Вообще не вспоминая о том, что сделал с ним Хэ Сюань. Это неправильно.