Will I make it out alive

Документы, забытые на столе, придется читать уже утром в такси. Документов вообще теперь бесконечно много: наблюдая за тем, как оживает Цинсюань, Линвэнь начала сгружать на него реальные объемы работы. Цинсюань тихо воет, но даже успевает вникать в постепенно растущий бумажный поток. Он вообще лучше справляется, зачем ему какой-то психолог, почему и Хэ Сюань, и Се Лянь, и Линвэнь настаивают? У него все прекрасно, ему почти перестали сниться кошмары, да и те, что снятся, он забывает, едва проснувшись и уткнувшись в теплую спину или грудь. Его полностью устраивает его жизнь. Он даже начал хотя бы читать странички с выходом новых дорам и предлагать их Хэ Сюаню, когда выдаётся вечер, где Цинсюань не настолько интересует его в другом смысле. Он и к этому привык, Хэ Сюань хвалит его так, что хочется верить, что все действительно правильно, что можно просто получать удовольствие и не отстраняться от себя в истерике. Он смотрит за тем, чтобы Цинсюань пил таблетки, готовит вкусную еду, смотрит с ним дорамы. С ним вообще легко, еще бы всё-таки понять, что Цинсюань делает не так, что временами Хэ Сюань… За теми самыми документами и новыми вопросами от Линвэнь, что что-то не так, Цинсюань замечает только к середине дня, когда Линвэнь, снова заглянувшая уточнить что-то, скептично спрашивает, все ли хорошо. «И если да, почему ты ерзаешь? Если тебе неудобно кресло, ты же знаешь, что можешь просто его заменить?» У него вечно теперь спрашивают самые простые вещи. Самое страшное, что смущать это начало только последние дня два, до этого казалось, что это спасение. Пришлось кивать и обещать подумать. И кусать щеку вместо губ. Цинсюань пересаживается, когда закрывается дверь, еще раз. И еще. Подбирает задницу и рвано выдыхает. Ладно, хотя бы на собрании утром ни у кого — включая Линвэнь, которая бы его поймала и отчитала, если бы что-то было не так — не было вопросов. Потому что сейчас вопросы есть у самого Цинсюаня. К себе. И тому, что делать с тем, что изменяемое давление на синяки на заднице это, черт возьми, приятно. До того, что он, уже осознав, все равно слегка ерзает на кресле. Наверное, на менее мягком стуле было бы еще заметнее, надо проверить. Выясняется, что да. И что это все — проблема. Если он думает про то, чтобы сидеть ровно, он не может сосредоточиться на документах. Если не думает — начинает ерзать. Зато хоть про руки забыл, да. Хоть какой-то плюс. Приходится выбрать документы, они не ждут, а проблемой это становится только к концу — пропущенного, еще не хватало в таком состоянии идти в кафетерий — обеда. Цинсюань уже обкусал себе все губы и ловит себя на том, что штаны позорно — не до откровенно заметного, но все равно — тесны. И, возможно, можно было решить проблему проще, но… Но сам он не умеет. Не может, все еще. Цинсюань держится на силе воли еще полчаса и сдается. «Можешь ко мне зайти?» — сообщение улетает Хэ Сюаню, пусть часть Цинсюаня и надеется, что он не прочитает до вечера и не придется позориться. Хэ Сюань прилетает буквально через несколько минут. — Что случилось? Явно что-то неформальное, и это заранее ему не нравится. Цинсюань, отошедший к панорамному окну, — чтобы не сидеть, потому что сидеть окончательно невыносимо стало, — очень хочет телепортироваться за него от стыда. Еще и, кажется, напугал Хэ Сюаня. — Ты мог так не торопиться, — голос, который стараются держать ровно, из-за этого звучит тише. — Это… Вполне ждало. Прости, что вообще тебя сдернул, просто я совершенно не умею так сам. Ничего все равно не понятно, это и Цинсюаню очевидно, но он честно пытается, между прочим. Если представить, что он — это он до всего, как бы он пробовал о таком говорить? Ну, хотя бы если теоретически. Все равно не выходит представить. Цинсюань смотрит абсолютно несчастно, но открыто. Вот же ситуация. Потом подходит к Хэ Сюаню, тянет к столу, останавливается рядом, оказываясь сам между столом и ним. Обнимает за шею с отчаянной импульсивностью, чтобы потом поцеловать, прижавшись всем телом. Сейчас его, вероятно, его заставят говорить, но можно пока просто целовать. Еще и слишком близко встал к столу, опять надавил на синяк, прижавшись, так что поцелуй еще и с привкусом стона. Хэ Сюань ничего не понимает. Вообще. Что Цинсюань не умеет? Почему он внезапно рванулся целоваться? Потом Хэ Сюань обнимает его, слышит стон, чувствует явно наливающийся член в чужих брюках и фыркает. — Ты серьезно сдернул меня с рабочего места, — говорит на ухо, уже осознанно прижимая Цинсюаня к себе, — потому что не умеешь мастурбировать? Вбивает его бедрами в кромку стола. Очередной стон от толчка из-за прижимания к столу. Цинсюань цепляется за чужие плечи. — Я знаю, что дурак. Прости пожалуйста. Но ты сам говорил, чтобы я не только молчал, но и говорил… Про то, что нравится и не нравится, и что думаю, я не знаю, считается ли такое… — он смущенно опускает взгляд. — Считается, — улыбается Хэ Сюань. Поднимает его за подбородок, касается губ поцелуем. — Ты молодец, что написал. Но в будущем добавляй сразу, что не срочно и никто не умирает. — Честно говорит: — Я испугался за тебя. — Извини, — Цинсюань тянется следом, чтобы продлить поцелуй. — Мне было неловко. И вообще, это очень глупо, я понимаю, но я не знал, что еще делать. А писать причину было совсем стыдно. — В следующий раз тоже зови меня, — отзывается Хэ Сюань. Чуть отодвигает Цинсюаня от стола — только затем, чтобы опустить руку на обтянутый брюками зад и крепко сжать половинку. — Допустим, чтобы продолжить вчерашнее обсуждение, — несильный шлепок, — твоего поведения. Цинсюань подбирается и ахает, едва не подпрыгивая от шлепка по синяку. — Кажется, мне действительно придется, — он закусывает губу и прижимается. Вряд ли завтра синяки не будут давать такой эффект. — И еще зачем-нибудь… — Главное, чтобы звать меня в кабинет не вошло у тебя в привычку, — усмехается Хэ Сюань. — Покажи руки. Я хочу знать, насколько впрок пошло наказание. Если не впрок, заставит Цинсюаня мучиться неудовлетворенным, честное слово. Цинсюань с обиженным вздохом возится с тихим бурчанием с манжетами, с трудом их расстегивая. Специально выбрал рубашку, а не кофту, чтобы если и чесал, то не до следов. Зря старался, сегодня было не до этого. Никаких новых следов. — Умница, — хвалит его Хэ Сюань, осмотрев руки. — Заслужил поощрение. Теперь спусти брюки и белье и наклонись над столом. Слушаться его просто. Цинсюань разворачивается, стягивая одежду — только тогда понимая степень собственного возбуждения — и опираясь на стол, практически растекаясь по нему, отставив задницу. Удачно, что документы убрал на край. Хэ Сюань любуется синяками, из ровных полос сливающихся воедино, гладит горячую кожу, мнет слегка, похлопывает. — Дай мне руки. Заставляет Цирсюаня положить ладони на половинки, сжать их и растянуть, открывая вид на судорожно сжимающуюся дырку. Такой прекрасный, такой горячий. Вот сейчас назвал бы шлюхой, не как что-то плохое, а просто как что-то возбуждающее, но с опытом Цинсюаня нельзя. Можно только сказать: — Ты потрясающе красивый. С тем, сколько Хэ Сюань его хвалит, — и когда, — Цинсюань уже скоро приучится и на это реагировать как сейчас на боль и стыд. — Я рад, что ты так считаешь, — а голос совсем сбивается до придыхания. — Считаю, — он улыбается. — Более чем считаю. Ты восхитителен, Сюань. Горячий, нежный и очень красивый. Говорит и все грубее мнет пострадавшие места, щиплет, слегка хлопает. Облизывает свои пальцы, стараясь оставить как можно больше слюны, и плавно вводит в Цинсюаня сразу три. Не торопится, просто равномерно давит, и говорит тихо: — В следующий раз я загну тебя ночью в центральном парке. Будешь кусать свои руки, чтобы не нашуметь и не привлечь ничье внимание. Цинсюань сначала тихо постанывает, потом все громче, на пальцах выходя на совсем яркий: приходит время радоваться тому, что акустика в кабинете плохая, а до места секретаря тут далеко. На словах о парке Цинсюань жмется так, что развести в нем или продвинуть пальцы еще становится уже сложно. Ему и здесь достаточно адреналина, хотя он знает, что никто не будет заглядывать в кабинет: Линвэнь сегодня уже была, секретарь не беспокоит при посетителях, а больше некому. Тем более, Хэ Сюань же должен был закрыть дверь. Но парк… Возможно, только возможно, если Цинсюань не сгорит со стыда, — кому он врет: в любом случае — ему это понравится тоже. Пальцы ритмично давят на простату, Хэ Сюань задирает рубашку Цинсюаня, находит припухший и нежный сосок, которому тоже вчера досталось, гладит, сжимает. Такой сладкий, такой горячий. Довести сейчас до оргазма, а потом взять прямо так же, на столе, и пусть кончит еще раз. Цинсюань стонет, уже не стесняясь, подается сам на пальцы. Хорошо. Хорошо, что он написал Хэ Сюаню. Хорошо быть вот так разложенным по собственному столу. Сам не заметил, как правда стал получать от всего этого удовольствие. Хочется больше, хочется не только пальцев. Выкрутить сосок, ущипнуть, сжать, пощекотать. Пальцы внутри разминают набухшее нежное место, скользят, как будто могут обхватить несчастную железу, сдавить, как вторая рука делает с грудью Цинсюаня. Отчаянно жаль, что рук всего две, что нельзя одновременно шлепать его, и даже чтобы укусить, приходится изворачиваться — не на открытых же местах свежие метки оставлять. — Кончай, — приказывает Хэ Сюань на ухо. — Кончишь, и я тебя награжу. То есть, трахну и дам еще один оргазм, конечно. Некоторые вещи действительно остались почти рефлекторными, а приказы Хэ Сюаня накладываются на его ласки и собственное возбуждение. Цинсюань действительно кончает, долго, сжимая внутри себя пальцы и едва не стекая окончательно на стол всем собой на ослабших ногах. Хэ Сюань ловит его семя в ладонь, вовремя обхватив головку члена, целует загривок. — Молодец. А теперь собранное станет смазкой. Хэ Сюань тщательно размазывает семя Цинсюаня по его же дырке, пристраивается и плавно входит, едва дав возможность отдышаться после оргазма. Цинсюань уже совсем забывает, что нужно было бы быть тише, стонет в полный голос. Хорошо. Ему уже на самом деле нравится заниматься сексом с Хэ Сюанем не только по реакциям организма, пусть тот, кажется, в это поверить не способен. Но… Правда хорошо. А нынешняя ситуация еще и дополнительно подхлестывает возбуждение адреналином. Хэ Сюань долго низко и рычаще стонет, выдыхает, впиваясь пальцами в поротые ягодицы. Плавно скользит назад и снова толкается, и снова, прижимая подбородок к груди с задавленным стоном. Хорошо. Это все безумие, но как же в нем хорошо. Цинсюань сам подается навстречу, сколь позволяет поза, прячет раскрасневшееся лицо в сгибе локтя, стараясь не сильно сдвигаться по столу. Дышит рвано, соскальзывая в стоны каждые два выдоха, уже совсем не стесняясь. Еще немного, и он всё-таки научится просить о том, чего в такие моменты хочется. Было бы хоть немного больше воли, а не ощущений… Хо-ро-шо. Хэ Сюань вбивается в мягкое, послушное и желающее его тело, поочередно гладит, тискает и шлепает Цинсюаня, пытается сдерживать стоны. Цинсюань слишком шумит, поэтому лучше зажать ему рот. Душить нельзя, могут остаться следы, но так тоже прекрасно, настолько, что продергивают удовольствием, как током. Надолго его не хватит. Рука на губах тоже возбуждает. Цинсюань даже расстроен, что только на них, а его не выгнули опять, распластав по себе и сжав горло. Желание накатывает волнами даже сейчас, в процессе. Цинсюаню поразительно хорошо, даже как дома не было. То есть, просто…иначе. Он не выдерживает первым, со стоном в зажимающую рот ладонь кончая и судорожно сжимаясь. Пальцы скребут по краю столешницы. Хорошо, что ногти Цинсюань не носит. Каждый раз Цинсюань сжимается и дрожит так, что догнать его — дело пары толчков. Хэ Сюань кончает внутрь, замирает, тяжело дыша. Облизывается, медленно выходит, вытирается платком. — Приведите себя в порядок, господин директор, — усмехается и сам же вздрагивает от возбуждения. Он только что драл высокое начальство, как шлюху, загнув на столе в кабинете. Это кружит голову. — Да… сейчас, — Цинсюань несколько секунд цепляется за стол вообще осознавая, может ли он доверять ногам, прежде чем тянется к ящикам стола за салфетками. Обтереться, натянуть белье и штаны, одернуть рубашку. Отдышаться — до сих пор не удалось, и глаза блестят. — Спасибо тебе. Хэ Сюань усмехается, тоже оправляя одежду, пятерней зачесывает растрепавшиеся волосы. Резко оборачивается, когда в дверь стучат. Через короткую вежливую паузу на пороге появляется Линвэнь с предельно скептичным лицом. Обозревает кабинет и встрепанное раскрасневшееся начальство, сообщает: — Потрудитесь в следующий раз запирать дверь, а лучше еще и отсылать секретаршу. Я не всегда буду рядом, чтобы отвлекать ее, пока вы заняты личными делами. Судя по папке с документами в руках, изначально шла она к директору по делу. Не могла, что ли, по электронной почте послать, мысленно досадует Хэ Сюань. — Да, госпожа Линвэнь, — Цинсюань неловко улыбается, сдерживая желание спрятаться за Хэ Сюаня с позорным «это все недоразумение», но хорошо, что это хотя бы Линвэнь. Хотя очень стыдно. Она подходит к столу, кладет на нее папку. — Надеюсь, вы просмотрите эти документы за ближайший час и напишете мне, что вы о них думаете. Потом подпишете. Разворачивается и уходит. Хэ Сюань философски говорит: — Хорошо, что это была Линвэнь. Страшно представить, какие иначе поползли бы сплетни. — Как будто они могут быть подробнее того, что о нас сейчас сочиняют, — Цинсюань вздыхает и утыкается в плечо Хэ Сюаню. Благословенны были времена, когда он не знал, что про них рассказывают. — Хэ-сюн? — он поднимает голову. Смотрит внимательно и открыто. — Что? Хэ Сюань обнимает его, хрупкого и горячего, с припухшими губами. Красивый. Такой, что очень хочется взять его еще раз прямо здесь, разве что теперь дверь запереть. — Я тебя люблю, — ну вот, сказал. Сердце колотится как сумасшедшее. Сейчас Хэ-сюн опять скажет, что он ненормальный — и пусть. Зато честный. Хэ Сюань смотрит на него устало, почти с отчаянием, тем, которое уже переходит в смиренное принятие. — Придурок. Ты любишь убийцу твоего брата. Помимо того, что я в принципе чудовище. — Я знаю. Правда. Просто… Оно получается вот так, — Цинсюань улыбается как-то непривычно печально, а не только виновато, хотя и это тоже. — И у меня теперь есть только ты. Я без тебя не смогу, Хэ-сюн. — Это называется зависимость, — устало проговаривает Хэ Сюань. — Ее нужно преодолевать и жить с опорой на себя. Ты знаешь? И при этом все равно обнимает его. Потому что Хэ Сюань… сможет без него, конечно, но очень не хотел бы — если бы не знал, насколько это неправильно и плохо для самого Цинсюаня. — Знаю, — покорно кивает, уткнувшись в него снова, Цинсюань. — Но я правда тебя люблю. Это больно иногда, но уже меньше. Не уходи, пожалуйста. Не бросай меня. Он мог бы, наверное, жить без Хэ Сюаня сейчас. Но это вышла бы такая иллюзия жизни, что ему и думать не хочется. Хэ Сюань вздыхает. — Через неделю ты ответишь мне то же самое? — спрашивает безнадежно. — Что ты предпочтешь остаться моей вещью, что бы я с тобой ни делал, чем быть свободным без меня. — Но ты и не делаешь со мной ничего такого, — возражает Цинсюань, молчит несколько мгновений и отвечает на заданный вопрос. — Да. То же самое. Ты не слышишь меня все это время, когда я это повторяю, да? Цинсюань хочет, чтобы ему сказали, что никуда не уйдут. Что Хэ Сюань остается, что можно успокоиться и вешать новые фото на доску. Если Хэ Сюань, конечно, захочет фотографироваться. Цинсюань даже готов попробовать выходить из дома не только на работу, чтобы фото были разными. Он вообще готов снова посмотреть на свое лицо в отражении, не желая порвать фото или разбить зеркало — если рядом будет Хэ-сюн. Он ловит себя на предательской мысли, что еще отчаянно хочет к брату. Уткнуться в плечо, как сейчас тычется Хэ Сюаню, почувствовать его запах, получить нагоняй за плохие отметки в — другой жизни — университете. Этого никогда не будет. И Хэ Сюаня — тоже, если он его не переубедит. — Мне правда хорошо с тобой. Мне нравится с тобой. Почему я должен от этого отказываться? Хэ Сюань гладит его по голове. — У меня есть одно условие, — говорит, сдаваясь. — Я найду тебе психолога, которому можно будет рассказать все полностью, и ты будешь ходить к нему раз в неделю как минимум год. — Хорошо. Хотя я все еще не понимаю, что это изменит, — Цинсюань пожимает плечами, сам не замечая, как всхлипывает. И когда только успел расплакаться и почему не может остановиться? — Надеюсь, что изменит, — отвечает Хэ Сюань. Вытирает ему слезы. — И ты на меня хотя бы наорешь, если не выгонишь и не сдашь полиции. — А потом вздыхает и говорит: — Я тоже люблю тебя. Как умею теперь. Поэтому и хочу, чтобы ты избавился от этой зависимости. Я не уйду. Просто не смогу. У него ведь тоже никого больше нет. — Правда любишь? — Цинсюань вскидывает глаза с яркой, обжигающей надеждой. Моргает растерянно. Поднимает руки смахнуть уже чужие слезы с ресниц. — Ты чего, Хэ-сюн? Это же хорошо, если у нас все взаимно. Значит и вообще все будет хорошо. Хэ Сюань жмурится, с силой вытирает глаза. — Я того, что я… — Сбивается, качает головой. — Неважно. Ты пойдешь к психологу и разберешься сам. Так будет лучше. «Я того, что я тебя сломал. Что я выбрал месть, а мог, еще тогда, тебя. Я того, что я тебя люблю и ровно поэтому надеюсь, что ты сдашь меня полиции в конце концов». Дурак. Цинсюань впервые думает так про него, за все время знакомства не думал. А сейчас почему-то да. Зачем отказываться так упорно, если им хорошо вместе сейчас? Если Хэ-сюну тоже это нужно? Неважно. Психолог так психолог. Если это тоже условие — пусть. Цинсюань ловит лицо Хэ Сюаня в ладони и тянется поцеловать снова. Глупо, совсем наивно, но так искреннее. Хэ Сюань отвечает ему, впервые по-настоящему нежно и не забирая инициативу. Гладит по спине, прижимается лбом ко лбу, когда поцелуй наконец разрывается. — Какой же ты дурак, — говорит тихо. — И я тоже. Жмурится, чувствуя, как опять склеиваются ресницы от слез. А рабочий день, между прочим, еще три часа от него осталось. Цинсюань порывисто обнимает его, совсем повисая на нем. Вот сейчас, когда они стоят тут как дураки заплаканные, все почему-то очень и очень правильно. Срабатывает будильник на таблетки и Цинсюань с сожалением отрывается от Хэ Сюаня. Да и папка с документами осуждающе смотрит со стола. Хэ Сюань невольно улыбается будильнику. Вытирает лицо снова, высмаркивается в салфетку. — Я пойду, — говорит устало. — Еще надо день доработать. Имей в виду, что вызывал меня сурово на ковер, за что — подумаю и напишу. — Улыбается. — Надо же мне как-то объяснять долгое отсутствие и помятый вид. — Хорошо, — кивает Цинсюань и тоже улыбается, выуживая из сумки таблетницу. Как хорошо, что совещание уже было, и никто не спросит, что случилось с господином директором.