Триумвират

Юнхо сонно наблюдает за золотистым маревом пылинок в луче торшера и напрягается на диване, слишком большой и длинноногий, будто норовя всеми силами вжаться в мягкую спинку, стать меньше, раствориться в этом вечернем безвременье. Сбоку в глубоком низком кресле, почти что растворившись в его тёмной коже, сидит Хонджун, вальяжно закинув ногу на ногу. Он смотрит не прямо на Юнхо, прилепив задумчивый взгляд к точке над его левым ухом, изучая её и вымораживая насквозь. Между ними уже бесчисленнок количество времени стоит колючее едкое молчание, обусловленное чередой невысказанных обид, неразрешённых взглядов, прикосновений, которые когда-то давно обожгли и оставили шрамы. А больно до сих пор. Не спрашивая разрешения, в эту спёртость вплывает полувзъерошенный после душа Сонхва с фарфоровой чашкой на блюдце, откуда струится лёгкий пар, беззвучно приближается к дивану, и его тень на мгновение недвусмысленно опасно падает на Юнхо, предвещая нечто нехорошее. Чашка с высоким звоном находит своё место на столике, отправляя травяной с горьковатой подоплёкой запах вторгаться в знакомые ароматы дома. — Пей, Юнхо, — по-привычному тянет Сонхва. — Ты сегодня такой бледный, должно быть, совсем выдохся. Выпьешь и станет легче. Он прав, Юнхо всегда становится легче от одного только появления Сонхва, которое разбавляется душащим присутствием Хонджуна в его поле зрения. Юнхо мычаще соглашается и неуклюжими и деревянными пальцами обхватывает раскалённый фарфор, уже поднося чашку к губам, но прежде чем сделать глоток, невольно озирается на кресло, на Хонджуна. И ловит момент. Сонхва, всё ещё стоя за ним у дивана, тоже поворачивает голову и кивает, заключая между собой сомнительную сделку, тогда как никак не дрогнувшее лицо Хонджуна сквозит холодной решимостью от одного лишь движения брови, от которого у Юнхо леденеет всё нутро, хотя ум отказывается сложить два и два. Уж лучше довериться привычной аксиоме: Сонхва не навредит, Сонхва заботится, Сонхва даёт только хорошее, в отличие от Хонджуна, чьи прикосновения могут жечь, взгляд душит, а слова режут по живому. Сонхва отводит глаза, со смешком закатывая их, и всё его внимание, заряженное новым смыслом, снова возвращается к Юнхо. Их послушный во всём Юнхо отпивает, и жидкость обжигает губы, разливая тепло по желудку уютным, обманчивым клубком, норовящим разъесть его изнутри. Он чувствует, что что-то не так, но будет до последнего отрицать, пока с ним Сонхва. Сонхва не уходит, оставаясь сзади дивана, и кладёт умелые ладони на зажатые плечи Юнхо. — Видишь, как ты скован, — шепчет Сонхва. — Давай помогу расслабиться. Заботливо и аккуратно руки впиваются в мышцы, разминают, заставляя с болью и облегчением отпускать привычный стресс, и не думая, как положено, на одном месте, плывут дальше, скользят вдоль хрупких ключиц, ощупывают их выпуклости и впадины, где хочется остаться навсегда, и слегка натягивают эластичную кожу. Длинные пальцы растягиваются по грудной клетке, нащупывая рёбра через мягкую ткань футболки, скользя к соскам, и те под столь неожиданным и интимным прикосновением при свидетеле немедленно набухают и затвердевают, предательски выдавая стыд, нарастающее возбуждение и внутренний трепет, после чего Юнхо с чашкой в руках замирает, издавая жалобный лязг о блюдце, и лицом пылает пожаром, пока сердце колотится уже в горле, прямо под ладонью старшего. — Такие чувствительные, — низкий голос Сонхва вибрирует где-то у основания черепа. — Ты горячий и такой отзывчивый, Юю. М-м-м, прекрасно. И ведь хочется поддаться и отдаться, или же это за Юнхо решил чай? Одной рукой он продолжает мять и теребить сосок через футболку, а другая неспешно поднимается, обвивает шею Юнхо, чуть сдавливая, и шёлковые губы Сонхва прижимаются к месту, где пульсирует кровь, чуть ниже уха. Он целует, проводя кончиком языка по коже, оставляя мокрую полосу, которую тут же сменяет жар, и прикусывает мочку уха уже с вызывающей долю боли силой. В кресле Хонджун наконец-то сдвигает тяжёлый взгля, будто для него это непомерный труд, перенося его с воображаемой точки на стене прямо на эту картину разврата под соусом заботы. На алеющую шею Юнхо, на сомкнутые, подрагивающие веки, на то, как под ладонями Сонхва его грудная клетка совершает неровные, судорожные вздохи. Хонджун не двигается, тем самым делая своим молчанием каждое движение пальцев Сонхва похабным и выставленным напоказ. Юнхо невдомёк, для чего это всё. — Он краснеет, — произносит он без единой ноты удивления. — Посмотри на его лицо, Хва. Он не знает, куда деваться от стыда или возбуждения. Как по сигналу, пытливые глаза опускаются ниже по громоздкой на первый взгляд фигуре Юнхо, к его свободным спортивным штанам, что неспособны скрыть очевидного, потому что ткань в определённом месте начинает натягиваться, формируя выпуклый, неприличный рельеф, и губы Хонджуна растягиваются в кривой ухмылке, полной презрительного удовлетворения. — И посмотри туда, — он кивает подбородком в сторону промежности Юнхо, не сводя с неё глаз. — Ты едва начал, а он уже готов. Кое-как услышав знакомый до боли голос сквозь шум пульса в ушах, Юнхо хочет возразить, что это просто реакция и на самом деле в глубине своей самой чистой, ранимой и наивной души он не хочет, но из горла вырывается только сдавленный и вместе с тем бессмысленный звук со слюной и позором. Сонхва лишь приглушённо смеётся, губами водя по вспотевшему виску Юнхо, и осторожно прикусывает мочку покрасневшего уха. — Он просто стесняется. Но ему нравится. Юнхо нравится это всё по одной простой причине — он не хочет грубить и как-то расстаривать Сонхва, потому что тот тоже не заслужил такого. Теребящие сосок пальцы нажимают сильнее и щиплют увереннее, и волна острого наслаждения пронзает Юнхо от груди до низа живота, заставляя бёдра непроизвольно дёрнуться, а предательскую выпуклость в штанах стать ещё более явной на обозрение. Вторая рука Сонхва спускается с шеи вниз по груди, томно к животу, останавливается в аккурат у паха, ощущая жар и пульсацию. То, чего Юнхо стыдится до невозможности. А мир вокруг Юнхо начинает плыть. Тепло от чая больше не уютное, каким хотелось казаться от любезности Сонхва, и враз становится вязким, разливаясь по венам густым сиропом, затуманивая сознание и морозя кончики пальцев. Абажур торшера, резная рама картины, сам силуэт выжидающего Хонджуна — всё теряет чёткость, как в запотевшем зеркале, и даже собственное хриплое дыхание уходит куда-то вдаль под слой воды. Юнхо душно, невыносимо душно. Ещё минуту назад прохладная комната стала пропитана тем же цветочным дурманом, что сейчас сочится из его пор. Он пытается сделать вдох, но грудь скована невидимыми тисками, ею командуют чужие руки, ласкают и одновременно душат своей навязчивой заботой, как будто он вынужден всё это терпеть. Прищурившись, он слабо протягивает руку, чтобы поставить чашку, и выходит пьяно и неуклюже. Фарфор с глухим стуком ставят на стол, и звук действует на Сонхва будто прозрение. Очнувшись, он убирает руки с распалённого тела, обходит диван и встаёт перед ним, заслоняя собой Хонджуна, всем видом излучая мягкость, привычную заботу, но из глубины расширенных зрачков на поверхность выныривает что-то неумолимо чуждое, что он заметил в глазах Хонджуна. — Юю? — Сонхва наклоняется и бережно берёт лицо Юнхо в свои ладони, большими пальцами вытирая выступившую на висках испарину. — Милый, ты слышишь меня? Ты куда-то уплыл. Глаза совсем мутные. За его спиной поднимается Хонджун и смотрит на него сверху вниз, изучая и фиксируя каждую деталь: влажные, полуоткрытые губы, стеклянный взгляд, дрожь в руках, беспомощно лежащих на коленях, и наглый член в штанах, который дёргается в такт бешеному пульсу. Несмотря на весь жар в комнате, Юнхо от его присутствия холодно. — Он на грани, — поправляет Хонджун, разрезая ватную пелену в голове Юнхо. Сонхва кивает, не отпуская лица Юнхо, чьи глаза молитвенно обращён к Хонджуну в попытке найти опору в его лице, но натыкается только на голодную оценку. — Да, должно быть, перегрелся, перенервничал. Надо помочь нашему Юнхо. Юнхо пытается шевелить языком,. — Я… Странно… всё кружится. — Знаю, знаю, милый, — Сонхва целует его в лоб, что теперь представляется частью какого-то страшного плана, и гладит по волосам. — Это пройдёт, мы поможем. Я буду с тобой. Хонджун присмотрит, чтобы всё было правильно и тебе стало по-настоящему хорошо. Сильные, ласковые и надёжные руки легко подхватывают его, будто он не весит ничего, и приподнимают с дивана. Беспомощное тело Юнхо обвисает, запрокинув голову назад, взгляд теряется в потолке, в котором тоже пляшут и расплываются тени. Хонджун делает шаг в сторону, открывая путь из гостиной в темноту коридора, и не думает помогать, зачем ему это, когда у Юнхо есть его любвеобильный и потакающий Сонхва — он лишь сопровождает, внимательно следя за потерянным лицом Юнхо и полуоткрытым ртом, откуда слышится непрекращающийся стон растерянности, страха и непрошенного возбуждения. Мир проплыл мимо в тёмной полосе с золотыми искрами, и вдруг спина мягко встречается с прохладной, шершавой тканью простыни. На секунду всё замирает, слышно только стук собственного сердца в висках и далёкий гул в ушах. Юнхо закрывает глаза, пытаясь поймать хоть крупицу ясности в душном тумане, заполнившем его череп, и натыкается на цветные разводы под веками, пульсирующие в такт крови. И тут что-то сдвигается совсем рядом. Он чувствует тепло другого тела, вес на краю кровати, привычные движения, которыми стаскивают ткань с ног, обнажая кожу, а затем прикосновение прохладного, скользкого, жидкого на самом сокровенном, горячем и предательски напряженном месте. Нежные и уверенные пальцы готовят его, растягивают, открывают для принятия, и каждый их вход внутрь вызывает захлёбывающийся стон в горле, сладострастный коктейль боли, стыда и столь запретного наслаждения. Эти пальцы принадлежат Сонхва, они не могут сделать настоящего зла, но почему-то сейчас причиняют жгучую, страшную и разрывающую боль, аж хочется плакать. — Тише, Юю, всё хорошо, я с тобой, — Сонхва льёт в и без того заложенные уши убаюкивающий сироп. — Расслабься, милый, откройся мне, ты же знаешь, я сделаю всё как надо, доверься. Чувствуешь, как твоё тело принимает меня? Юнхо не может не доверять, потому расплавленный зельем разум цепляется за любимый голос как за единственную правду в рушащемся мире. Он пытается кивнуть, но голова бессильно катится в сторону на подушке. И в этот момент он, наконец, приоткрывает тяжёлые, слипающиеся веки, фокусируясь не на лице Сонхва над ним, а на точке перед кроватью. В глубоком низком кресле, почти растворившись в его тёмной коже, сидит Хонджун, вальяжно закинув ногу на ногу. Он смотрит прямо на Юнхо, откинувшись на спинку, положив руки на подлокотниках и сложив пальцы в замок. В его глазах нет ни капли тепла, ни капли того мутного возбуждения, что пляшет в жилах Юнхо. Он наблюдает за тем, как Сонхва ласкает, готовит, за всем, что происходит на его простыне, и сосредоточенными глазами он касается намного более интимно и более жадно, чем любые пальцы. Юнхо замирает, обрывая застрявший комом в горле стон. Расчётливый ненавистный взгляд вышибает из него последние остатки каких-либо иллюзий, потому в развратной, затуманенной голове, помимо двоякости ощущений, вспыхивает горькая мысль: это чистая месть Хонджуна. Не напрямую, каков подлец — Хонджун слишком горд для такого, так что выбрал мстить через Сонхва. Он использует его заботу, его нежность, его любовь к Юнхо как оружие. Он заставляет самого доброго, самого мягкого из них делать грязную работу и наблюдает за ней с холодным удовлетворением, попивая вино их разбитой веры. Сонхва, не замечая или делая вид, что не замечает леденящего взгляда, продолжает следовать плану. Его движения становятся увереннее, однако ни чуть не жестокими. Он наклоняется и целует Юнхо в уголок губ, сметая солёную слезу. — Почти всё, милый, ты такой терпеливый, такой хороший для меня, — шепчет он, принося с собой аромат того же цветочного чая и толики безопасности. — Сейчас будет хорошо, обещаю. Я войду в тебя, и мы станем одним целым, и вся тяжесть уйдёт. Когда Сонхва меняет положение, когда его тело нависает над Юнхо, когда Юнхо чувствует тупой, широкий, невероятно реальный нажим между расставленных ног, готовый вот-вот превратиться в проникновение, раздаётся голос из кресла. — Хватит сюсюкаться, Сонхва. Нахмурившись, Сонхва замирает на миг, напрягаясь, и сквозь туман Юнхо удаётся почувствовать, как пальцы, держащие его за бёдра, слегка сжимаются. — Он нервничает, — тихо проговаривает Сонхва в пространство над ключицей Юнхо, не оборачиваясь к креслу, позволяя густой чёлке упасть на глаза, создать завесу между ним и приказом. — Ему нужно время привыкнуть, он весь в напряжении, даже под… — Мне нужно, чтобы ты сделал то, зачем мы здесь, — перебивает его Хонджун, не терпя возражений или чего ещё захочет выдать Сонхва в противовес его словам. — Веди себя соответственно, перестань его жалеть. Хонджун вместо того, чтобы просто наблюдать, задаёт тональность унижению и упивается своей бесконтактной властью, всю грязную работу делая чужими руками. Сонхва срывается на резкий выдох и, пользуясь моментом, перемещает ладонь с колена Юнхо на его возбуждённый член, успокаивающе поглаживая его плавными движениями, тем самым вырывая из него надрывистый звук. — Он же этого хочет и ждёт, когда его заставят перестать думать. Исполни его желание. Отдёрнув рукава рубашки, Сонхва откидывает чёлку назад и, снова встречаясь с глазами Юнхо, не даёт ему и тени лекарственной нежности, если тот ещё на неё надеется в принципе. — Хорошо, — сдавленно шипит Сонхва и меняет хватку на более властную. Он резко раздвигает бёдра Юнхо шире, заставляя суставы болезненно хрустнуть, растягивая мышцы до предела, обнажая его полностью, до предела, под холодный, иссушающий взгляд из кресла. — Видишь? — бормочет Сонхва скорее самому себе или свидетелю их трагедии, стараясь звучать максимально убедительно. — Он открывается, даже когда боится. И входит в него одним неумолимым, разрывающим толчком. Острая и яркая боль пронзает Юнхо от самого низа живота до горла, вырывая из него короткий крик, пока слёзы, копившиеся под веками, выплёскиваются наружу и текут по вискам в волосы. Тело дико выгибается, пытаясь отстраниться, но Сонхва уже внутри и держит его мёртвой хваткой за талию, пригвождая к простыне, уткнувшись лицом в горячую кожу его груди и тяжело дыша в борьбе с собственным желанием быть нежным. — Тише, тише, — всё же вырывается у него хрипло на автоматизме. Из темноты вдруг раздаётся движение: Хонджун медленно поднимается и делает шаг вперёд, на самую границу света от одинокого бра, и вышедшее из тени лицо полностью невозмутимо, тогда как глаза горят холодным ненасытным блеском, впитывая связанное напрямую с болью и наслаждением лицо Юнхо открытый в беззвучном крике рот и слёзы. — Громче, — поправляет Хонджун. — Я сказал, перестань его утешать. Я хочу слышать, и слышать каждый его вздох, каждый звук. Каждую… просьбу остановиться. Это музыка, Сонхва, и не заглушай её. Сонхва сжимает челюсти и отрывает лицо от груди Юнхо, смотря на искажённые черты. Внутри всё противится, но он всё-таки повинуется и начинает двигаться до упора, выбивая воздух из лёгких, заставляя все внутренности тереться друг о друга, рождая волны омерзительного, неконтролируемого удовольствия, вплетающегося в боль. Юнхо воет практически задушено и прерывисто, впиваясь пальцами в простыни, и мечется по подушке, в надежде убежать от ощущений, настигающих его изнутри. — Пожалуйста, Сонхва… больно. — Не больно. Он зовёт тебя, Сонхва, отвечай ему. Давай, покажи, как ты «заботишься». Нет времени на спор, потому Сонхва быстро наклоняется, целуя рядом с ухом Юнхо, но слова уже не несут утешения: — Терпи, Юю. Терпи для него. Он же смотрит и ждёт. Ты же не хочешь его разозлить? Хочешь быть хорошим? Хочешь, чтобы он увидел, какой ты сильный? Яд в виде слов просачивается в разум, уже отравленный зельем, и находит там отклик. Да, он хочет быть хорошим для Хонджуна. Всегда для Хонджуна. Даже если это значит развалиться на части под телом Сонхва. — Не… не так… сильно. — Сильнее, — немедленно командует Хонджун. — Он просит пощады. Сделай так, чтобы он просил продолжения. Голос висит в воздухе, и Сонхва сжимает веки, ощущая, как внутри него разрывается на части желание обвить Юнхо, зашептать ему самые ласковые слова, покрыть его лицо нежными поцелуями и сделать всё медленно, аккуратно, так, чтобы в этих огромных, сейчас полных слёз глазах появилась благодарность и глубокая привязанность, которой он так жаждет. Но приказ есть приказ, и воля Хонджуна есть сила, что скрепляет их троицу, ломая их по отдельности. Он открывает глаза и видит под собой разбитое, прекрасное в своей униженной форме лицо Юнхо, как тот ищет в нём утраченную заботу, и этот немой доверчивый вопрос сводит Сонхва с ума. Он хочет дать ему всё и поэтому решает обмануть и себя, и его, и даже Хонджуна, хоть на немного. Толчки превращаются в изощрённую пытку, замаскированную под ласку, потому что он замедляет ритм, входя глубоко, но нечасто, и в мучительные паузы руки начинают успокаивающе бродить по телу Юнхо. Юнхо заслуживает лучшего обращения, неважно, что было до этого. Одна ладонь прижимается к низу живота, чувствуя, как внутри бьётся и пульсирует собственное возбуждение, как дрожат мышцы пресса. Другая рука поднимается к его груди. Пальцы находят один из уже затвердевших, напряжённых до боли сосков. Сонхва принимается теребить его, оттягивать, сжимать между пальцами, как будто пытаясь выжать из маленькой, чувствительной точки каплю неконтролируемого отклика. Из-за зелья и общего перевозбуждения тут же рождается искра наслаждения, убегающая прямым, горячим током к забытому, невероятно напряжённому члену Юнхо, который лежит на животе, подрагивая и выделяя прозрачную каплю при каждом движении Сонхва внутри. — Такие красивые, — бормочет Сонхва с плохо скрываемой, присущей ему нежностью. Большой палец водит по кругу вокруг соска, затем резко щиплет его ногтями, и Юнхо вздрагивает, отчего внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг Сонхва, заставляя того закатить глаза и на мгновение забыть о приказе, погрузившись в тесное тепло. — Не отвлекайся, — нарушает момент давший о себе знать Хонджун, скучающе уткнув кулак в щёку. — Я вижу, что ты пытаешься дать ему удовольствие вопреки моим словам. Жалкая попытка саботажа, Хва. Мысленно чертыхнувшись, Сонхва глотает ком в горле, и ласкающие сосок пальцы вспоминают про грубость. Он наклоняется и берёт другой сосок в рот, зажимая тот между зубами, угрожающе прикусывая, пока язык яростно трётся о чувствительную кожу. На это действо Юнхо опять стонет протяжно и безнадёжно, выгибаясь и подставляя грудь ещё больше, отпуская на мгновение контроль, как вдруг бессильно лежавшая на простыне рука дёргается и отчаянно тянется вниз к тому месту, где копится нестерпимо жгучее напряжение, — пальцы дрожа пытаются обхватить основание члена, чтобы дать хоть какое-то облегчение в этом безумии. Но Сонхва всё видит, и приказ Хонджуна звенит у него в голове. Он не должен позволять любви, заботе, нежности и всего прочего хорошего и светлого окутывать Юнхо в сей момент грехопадения. С хриплым рычанием он отрывается от груди Юнхо, с силой отшвыривает его дрожащую руку прочь, прижимая её к матрасу над головой Юнхо, и в тот же миг, пользуясь моментом его уязвимости или же шоком от жестокости, входит в него снова резким, разбивающим всё внутри движением максимально глубоко, что Юнхо чувствует, как что-то щёлкает, а из горла вырывается беззвучный стон немой агонии и невероятно запретного экстаза. — Нет-нет-нет, — поёт Сонхва ему в ухо, едва не срываясь от возбуждения при виде закатившихся глаз и податливого тела, которое он только что жестоко открыл ещё шире. — Не сейчас, Юю. Пока что рано. Он продолжает длинные, редкие, выворачивающие душу наизнанку толчки, достигая самой глубины, задевая места, от которых в глазах темнеет, и чередуя с жестокими изощрёнными ласками. Свободная рука обхватывает тёмно-багровый, покрытый сеточкой вен, с каплей влаги на головке, готовой вот-вот сорваться, член Юнхо. Вновь закатав сползшие рукава, Сонхва начинает работать им, но не в такт фрикциям, а хаотично, то сжимая у самого основания, перекрывая кровоток и тем самым останавливая нарастающую волну, то проводя большим пальцем по чувствительной головке, то отпуская вовсе, оставляя его наедине с неудовлетворенным желанием. Юнхо хнычет, предпринимая жалкую попытку вырвать руку из хватки Сонхва у головы, но каждый глубокий толчок подбрасывает его всё ближе к краю, к белоснежному взрыву, он уже физически чувствует разливающийся по всему телу жар, переходя на непрерывно умоляющие стоны, подталкивая себя навстречу Сонхва. — Он… он сейчас… — Сонхва чувствует, что внутренние мышцы Юнхо ритмично и судорожно сжимаются в нетерпении. Да и собственная выдержка на пределе, он сам близок и всячески хочет дать им обоим эту разрядку. Сонхва хочет этого, хочет видеть, как Юнхо потеряет рассудок от его прикосновений, как его глаза закатятся, как длинное, сильное тело затрепещет под ним в конвульсиях ничем не омрачённого блаженства. Он хочет подарить ему это, увести за собой в сладкую бездну, откуда нет возврата. Это его Юнхо — красивый, послушный Юю, который так доверчиво раскрывается именно для него. Но над ними обоими висит неумолимый взгляд расчетливой власти. Сонхва уже задаётся вопросом, почему он слышит этот звенящий голос сквозь шум в ушах, и не следует ли он своему внутреннему извращённому порыву. — Нет. Остановись, отпусти его. Сонхва тотчас выходит и отстраняется, выпуская член Юнхо, и тот с долгим хрипом поднимает голову и срывается на переходящий в крик стон, искажая лицо от недоумения и чудовищной муки. Он бьётся в истерике, бессильно хватаясь за простыни, и стискивает зубы от фрустрации и перевозбуждения. Лицезрея это падение, Сонхва над ним ухмыляется и не замечает приблизившегося Хонджуна. — Браво, — тихо произносит Хонджун, хлопая в ладоши, как довольный зритель. — Наконец-то входишь в роль. Но ему нужны более изощрённые стимулы, он уже привык к твоему размеру, да? Он наклоняется к прикроватной тумбочке и достаёт оттуда небольшой чёрный вибратор, кидая им на кровать, после чего вновь усаживается в кресло и щурится. — Он просил кончить. Помоги ему приблизиться. Сонхва уже нерешительно берёт вибратор, держа прохладный, обтекаемый пластик как раскалённый уголь в руке. Только не это, почему сейчас?.. Живот сводит от того, как застращано глядит на него сейчас Юнхо. Он хочет швырнуть эту штуку в стену, закрыть Юнхо собой, выключить свет, прогнать Хонджуна и просто держать его, обнимая, гладя по волосам, пока тот не придёт в себя. Но не может, и кроме того, где-то в самой глубине, под толстым и липким слоем вины и жалости, копошится нечто тёмное и возбуждённое абсолютным контролем, сокрушительной возможностью довести того, кого он любит, до такого состояния. Юнхо в ужасе распахивает глаза, и почти поглотившие радужку зрачки отражают свет лампы и жужжащую в руке Сонхва угрозу. Он знает, что это значит. — Нет, — выдыхает он, медленно качая головой по подушке в попытке отречься от реальности и отогнать её. — Сонхва, пожалуйста… нет. Ты же… ты же не… «Не сделаешь мне больно» тонет в спёртом горле, потому что Сонхва уже делает, уже причиняет боль под видом наслаждения, уже зачем-то слушает безумца, несмотря ни на что. — Да, — нежно твердит Сонхва. — Да, Юнхо. Он включает вибратор, низкий гул которого наполняет комнату, становясь третьим, более живым и опасным игроком, чем они сами. Юнхо зажмуривается, как будто пытаясь спрятаться от звука, сжимаясь в ожидании удара. Сонхва опускается на колени между его широко разведённых, дрожащих ног и подносит вибрирующий наконечник к телу Юнхо. Начинает с живота, ведёт холодным пластиком по влажной коже, оставляя за собой след из мурашек, обводит пупок, ползёт к линии волос, и Юнхо не смеет двигаться, безотрывно следя за рукой Сонхва, и часто дышит. Сонхва практически с любовью проводит тыльной стороной руки по его внутренней поверхности бедра, чувствуя подрагивающие мышцы, и после касается вибратором основания члена, проводит им снизу вверх по всей длине, пульсирующей и переполненной кровью, до чувствительной, пурпурной головки, от чего всё тело Юнхо вздрагивает от мимолётного прикосновения. На секунду задумавшись, он опускается ниже, водит гудящим предметом под яичками, по нежной, собранной в складки коже промежности, едва касаясь, дразня, отчего Юнхо выгибаеться и стонет, смешивая рыдания с непроизвольными смешками от переизбытка ощущений. Ноги судорожно дёргаются, дабы сомкнуться, но Сонхва легко удерживает их на месте рукой. — Нет, прекрати… Сонхва… — Тише, милый, — преспокойно тянет Сонхва, потирая пальцами его колено. — Ты же хочешь. И вот он достигает цели — растянутого, влажного, пульсирующего входа, который всё ещё хранит в себе память о его вторжении. Сонхва прижимает вибратор к сверхчувствительным, воспалённым тканям и увеличивает мощность, после чего вибрировать начинает едва ли не в зубах. Поначалу тело становится неподвижным, будто его ударили током и оставили в этой неестественной позе, и внезапно что-то внутри взрывается. Юнхо разражается протяжным, раздирающим горло воплем, в котором слышится всё: от агонии и экстаза до мольбы и проклятий одновременно. Он содрогается, отрываясь от кровати, выгибаясь в болезненную дугу, пока конечности бьют по матрасу. Из глаз текут слёзы, смешиваясь со стекающей по подбородку слюной. Сонхва наблюдает за этим и прерывисто дышит, морщась от прилипшей к коже рубашки. Его всё ещё тяжёлый и неудовлетворенный член болезненно пульсирует. Видеть Юнхо таким, слышать эти разорванные звуки, знать, что это он, его руки, его решение довели того, кого он бесконечно любит, до столь безобразного распада… это сносит ему крышу. Всё желание быть опорой и утешением тонет в поднимающемся со дна возбуждении. Ему хочется продолжать, хочется, чтобы эти крики длились вечно. — Пожалуйста! Умоляю! Сонхва срывается и входит в него снова с тем же мучительным контролем, заполняя его до предела, заставляя Юнхо вскрикнуть — но на этот раз крик смешан с диким облегчением от того, что пустота наконец заполнена и его снова соединяют с Сонхва, пускай и таким ужасным образом. Он вжимается в него, обвивает его длинными ногами, чтобы стать ближе и спрятаться внутри него от происходящего кошмара. Полностью погружённый в горячую, сжимающуюся плоть, Сонхва с хриплым стоном поднимает руку с вибратором и осторожно прижимает жужжащий наконечник прямо к головке члена Юнхо, надавливая прямо к уязвимой уздечке. Юнхо взвывает и дёргается, и только Сонхва удерживает его, продолжая вбиваться в разгорячённое тело, мечущееся из стороны в сторону. Вибратор гудит, передавая разрушительные, безумные волны прямиком в перевозбуждённую нервную систему, ударяя по тому же центру, который одновременно растянут и заполнен Сонхва изнутри. Сонхва видит, как это нравится Хонджуну, как тот в кресле, наконец, меняет позу, садясь на самый край, выпивая каждую секунду этого спектакля. И он, пойманный в паутине между приказом, жалостью и внезапно проснувшимся садизмом, продолжает. Глубокий толчок, за ним пронзительный визг, ещё толчок, затем истеричная бессвязная мольба. Он толкает Юнхо к краю снова и снова, чувствуя, как сам вот-вот изольётся, но он не кончает, не позволит себе этого, пока не получит прямого приказа или пока Юнхо не потеряет сознание. — Пожалуйста! — выпаливает Юнхо под воем вибратора. — Дай! Дай кончить, пожалуйста! Я не могу, Сонхва, Хонджун, прошу! Хонджун! Он взывает к ним обоим, особенно к Хонджуну, признавая его власть в этом аду. Наконец, Хонджун сходит с пьедестала, не моргая, прожигая ненавистным взглядом искажённые, мокрые от слёз и слюны черты. В глазах Хонджуна плещется торжество. Он достиг того, чего хотел. Он увидел дно, и оно прекрасно, на его скромный взгляд, и пускай всем остальным это кажется безобразием. Он останавливается прямо у изголовья над Юнхо и смотрит на него с невинным выражением, кидая тень на перекошенное лицо, пока не наклоняется, оказываясь в сантиметрах от него. — Что ты просишь, Юю? Я не расслышал. Юнхо через плёнку солёных слёз и безумия фокусируется на нём с патологической потребностью в одобрении своего бывшего. — Про… прошу… — он захлёбывается, продолжая дергаться под воздействием вибратора, который Сонхва, словно заворожённый, прижимает к нему. — Дай… кончить… пожалуйста. Я всё сделаю. Хонджун нестерпимо медленно проводит большим пальцем по его мокрой, искусанной нижней губе, размазывая слюну и кровь. — Всё сделаешь? — переспрашивает он с опасной усмешкой. — Громкое заявление, Юнхо. Ты и так уже всё делаешь. Ты принимаешь, терпишь, кричишь очень красиво, как никогда со мной. Чего же ещё? — Хочу кончить… для тебя… — расплавленный болью и химией разум выдаёт самое постыдное. — Позволь… отдамся… полностью. Хонджун замирает вместе с пальцами на окровавленной губе Юнхо и хочет придушить его прямо сейчас. Он медленно выпрямляется, отрывая взгляд от разбитого лица под ним, и поворачивает голову к Сонхва. Тот ещё движется внутри Юнхо со сбитым ритмом. — Кончай в него, — гремит Хонджун. — Кончай, Сонхва. Я хочу видеть, как ты его заполняешь. Логическое завершение акта, который должен быть сыгран до конца. Хлипкая дамба, что сдерживала в Сонхва животную потребность, рушится под тяжестью приказа и тела Юнхо, что судорожно сжимается вокруг него, будто умоляя о последнем милосердии. Он издаёт низкий стон из самого нутра, и движения теряют весь свой вымученный контроль, становясь резкими и хаотичными. Словно пытаясь заполнить каждую трещину, которую сам же и создал, он вбивает себя в Юнхо, что тот кричит, но крик заглушается гулом вибратора, и Сонхва, теряя голову, прижимает ещё сильнее. Он кончает в судороге освобождения копившегося в нём за вечер — и жестокости, и жалости, и возбуждения, и любви, в этот момент неотличимой от ненависти к себе. Он выдыхает, уткнувшись лицом в шею Юнхо, изливаясь в него, и тот отвечает слабой судорогой. И всё замирает. Сонхва обвисает на нём, вибратор выпадает из ослабевшей руки и глухо падает на простыню, замолкая. Сонхва держится за талию Юнхо, будто не хочет отпускать даже сейчас, потому что чувствует что-то неладное. Хонджун наблюдает за сценой завершения с непроницаемым лицом, но глаза горят тем же холодным пламенем. Он ждал этого. Ждал, когда Сонхва сыграет до конца, исчерпает себя, оставит Юнхо разбитым, помеченным и пустым, но так и не достигшим своего предела. Теперь его черёд. — Довольно, — произносит он. — Ты получил своё. Он мой, как он и просил. Теперь отойди, оставь его мне. Сонхва не хочет двигаться. Его тело, разум, извращённое сердце кричат против этого. Он только что кончил в него и хочет лежать так вечно, чувствуя угасшую пульсацию внутри. — Хонджун, я… — начинает он. — Я сказал, отойди, Сонхва, — повторяет Хонджун, сжимая его плечо чуть сильнее. — Ты выполнил свою роль идеально. Пришла моя очередь. Его «полностью» принадлежит мне. Разве не так, Юю? Последнюю фразу он бросает не глядя, но Юнхо, услышав своё имя, еле кивает, мутными глазами ища Хонджуна в полумраке, неспособный ни на что, кроме послушания. Недовольно фыркнув, он заставляет ослабевшие мышцы работать и с мучительной нежностью выходит из Юнхо. При этом измученный Юнхо слабо вздрагивает, словно у него отняли последнюю опору. Сонхва сползает с кровати, как вдруг ноги подкашиваются, и он опускается на колени рядом, утыкая лицо в руки на кровати. А когда находит силы поднять голову, он видит, как Хонджун занимает его место. Опустошённый и покрытый потом и их общими следами, Сонхва от ревности прожигает Хонджуна глазами. Он был для Юнхо всем. Хонджун игнорирует его взгляд и неспеша расстёгивает брюки, освобождая своё требовательное напряжение, всё это время скрытое тканью, и подходит к краю кровати, где лежит беспомощный, открытый, залитый спермой Юнхо. — «Для тебя», — повторяет он слова Юнхо, растягивая губы в пустую улыбку. — «Отдамся полностью». Ты понимаешь вес этих слов, Юнхо? Полностью значит не только твоё тело, которое уже и так ничего не стоит. Ты отдаёшь мне право решать, получишь ли ты облегчение, или будешь мучиться в этом состоянии вечно. Он кладёт ладонь на живот Юнхо и давит, чувствуя, как под кожей дрожат перегруженные мышцы. — Хочешь кончить? — спрашивает Хонджун у самого уха. — После всего этого? После того как ты кричал, как сука, вымаливая это у Сонхва? Думаешь, ты это заслужил? Юнхо не знает правильного ответа. «Да» будет наглостью, «нет» — ложью. Хонджун не тратит времени на подготовку, ни масла, ни ласки. Он пользуется тем, что уже есть — влагой, оставшейся от Сонхва, и той абсолютной, вымученной податливостью, которую создали боль, химия и предыдущее проникновение. Он становится между его ног, отодвигает их шире грубым движением, и входит в него. Его ритм не похож на ритм Сонхва. Он не играет на контрастах, не тянет, не мучает — сразу берёт то, что, по его мнению, принадлежит ему по праву, уверенно стирая все следы того, кто был здесь до него. Это его Юнхо и ничей больше. Его якобы бывший, который теперь полностью, без остатка становится его настоящим. Он смотрит в лицо Юнхо и видит безнадёжные слезы. Юнхо напрягается в последней, бесполезной попытке сопротивления, которое тут же тает под натиском Хонджуна, чьих прикосновений он когда-то жаждал, чьей холодности он пытался добиться. — Нравится? — шипит Хонджун. — Нравится, как он тебя размял для меня? Как подготовил? Теперь ты идеален. Сонхва на коленях у кровати сжимает кулаки. Тело Юнхо, уже такое знакомое, такое близкое, принадлежит другому, а его семя, ещё тёплое внутри, вытесняется и смешивается. Жгучая ревность пожирает его изнутри. — Хонджун… — норовит остановить его Сонхва. — Молчать! — бросает Хонджун, не прерывая движений. — Наблюдай, как он принимает своего настоящего хозяина. Он меняет угол, входит ещё глубже, и на этот раз Юнхо издаёт тонкий, свистящий звук, опуская руки вдоль тела и стискивая ткань простыни. — Проси, шлюха, — приказывает Хонджун. — Проси меня, как просил его. Юнхо лишь качает головой, жалобно морщась. — Умоляй! — Хонджун хватает Юнхо за подбородок, сжимая в пальцах и заставляя смотреть на себя. — Я хочу слышать! Хочу, чтобы он слышал! Слёзы текут по вискам Юнхо, попадая на губы Хонджуна, и он давит из себя хриплый шёпот: — Хон… Хонджун… пожалуйста… — Пожалуйста, что? — настаивает Хонджун, теряя контроль над собой. — Пожалуйста, что, Юю? Кончи в меня? Возьми меня? Что?! — Всё… — плачет Юнхо. — Дай мне всё. Впившаяся в подбородок Юнхо рука ослабляет хватку, скользит вниз по потной шее, по ключице, и опускается между их тел, обхватывая член Юнхо. Он почти не узнаёт его на ощупь — перевозбуждённый до боли, влажный от смазки, пульсирующий в такт бешеному, но ослабевающему сердцебиению. Хонджун сжимает его у основания. — Ты хочешь всё? — Хонджун входит глубоко, задевая то перегруженное место внутри, и в тот же миг проводит большим пальцем по раскалённой, скользкой головке. — Тогда получи от меня. Кончи, когда я тебе разрешаю. Кончи, потому что я этого хочу. Юнхо не может больше мыслить, слова Хонджуна теряются, не успевая достичь мозга и обрести смысл. Властное проникновение стирает всё внутри, пока безжалостная рука на его члене выжимает, требует, вымогает. Тело, уже доведённое до предела и за его грань, начинает сдаваться. Бёдра судорожно подрагивают, стопы трутся о простыню. В горле клокочет непрерывный стон, словно предвестник конца. — Сейчас, — командует Хонджун и входит в него в последний раз, до самого упора. — Отдай мне последнее, что у тебя осталось. И Юнхо кончает и видит только черноту, которая наконец-то накрывает его с головой. Сперма вытекает слабыми толчками, смешиваясь с потом на животе и на руке Хонджуна, смываясь и теряясь в общей липкой массе. Хонджун наблюдает за этим, не шелохнувшись, и чувствует последние содрогания внутри Юнхо. Собственное, холодное и яростное возбуждение находит свой выход снаружи. Он небрежно выходит и обдаёт внутреннюю поверхность бедер Юнхо горячими, густыми каплями, как физическое доказательство того, кто здесь был последним, кто довёл до конца, кто владеет на самом деле. Он тяжело дышит, опираясь руками по обе стороны от головы Юнхо, глядя в глаза, в которых ничего не осталось. Хонджун встаёт, поправляя одежду, но в глубине глаз ещё тлеют угли того темного, бездонного удовлетворения. — Уберись тут, — бросает он Сонхва. — И приведи его в порядок. Утром он не должен ничего помнить, кроме того, что я ему позволю. Сонхва буквально срывается с места, как только Хонджун отступает от кровати, и садится на край матраса. Руки, что только что причиняли боль, дрожат в воздухе над телом Юнхо, не смея прикоснуться, боясь сделать ещё хуже, нанести новый урон этой разбитой посуде. Сонхва выпрямляет длинные рукава рубашки, вытирая ими заплаканное любимое лицо, смахивает следы насилия, счищает ладонями, будто пытаясь стереть сам ужас произошедшего, свидетелем и участником которого он был. Сначала грубыми прикосновениями он трёт кожу, что и так воспалена и болит, оставляя на ней новые красные полосы. Но вскоре, увидев, как Юнхо слабо морщится под этой «заботой», как его тело съёживается, Сонхва ломается. Впившись в холодные, липкие от пота и слёз плечи Юнхо, он прижимается к нему всем телом, пытаясь своим теплом заткнуть чёрную дыру опустошения, что зияет внутри него, или же согреть, защитить, спрятать от всего мира, от самого Хонджуна, от собственных глаз. — Юю, — шепот срывается, прерывается рыданием, которое он давит в горле. Сонхва целует его в висок, в щёку, в уголок неподвижного, ничего не выражающего рта, ощущая солёный, металлический привкус. — Юнхо, милый, я здесь, это я, Сонхва, я тут, я с тобой, прости, прости меня, я не хотел… ты же знаешь, я никогда не хотел тебе зла… ты же мой, ты же мой самый… мой мальчик. Бессвязные слова льются потоком, полные удушающей любви, что заставила его стать орудием пытки. Он гладит его по волосам, сметая влажные пряди со лба. — Я вымою тебя, ничего не останется, ты будешь чистый, как прежде, — он бормочет, прижимаясь щекой к тёмной макушке, но до последнего не позволяет себе плакать, он должен быть опорой, что осталась в их рухнувшем мире. — Забудь, забудь всё, это был кошмар, просто кошмар, он кончился, я тебя не отпущу, я никогда больше не позволю, ты мой, ты мой хороший, мой сильный, мой прекрасный Юю… Сонхва чувствует, как Юнхо продолжает беспрестанно дрожать, несмотря на все его усилия. — Тепло, тебе нужно тепло, — лепечет он, натягивая на него сброшенное одеяло, укутывая его, хотя сам прекрасно понимает, что холод идёт изнутри, и никакое одеяло его не достанет. Он прижимается к нему и продолжает шептать прямо в кожу в шею, слова смешиваются с поцелуями, с обрывками фраз, с клятвами, которые он уже нарушал. — Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя больше всего, больше жизни, больше себя, прости, что позволил, прости, что не остановил, я слабый, я ничтожный, но для тебя я буду сильным, я стану твоей стеной, он больше не тронет, я убью его, если он посмотрит на тебя, я… Он замолкает, потому что понимает, что это ложь. Он не убьёт Хонджуна, не сможет. Он часть этой системы, этого треугольника, где он — и палач, и утешитель, и жертва одновременно. Его любовь отравлена, забота запоздала, нежность оплачена часами мучений. Сонхва гладит Юнхо по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, и ему кажется, что он держит на руках разбитую, драгоценную вазу, по которой сам же и ударил молотком. — Просто дыши, дыши со мной, — шепчет он, пытаясь синхронизировать своё дыхание с его прерывистыми, неглубокими вздохами. — Вдох-выдох. Вот так… всё хорошо, я с тобой, я никуда не денусь, никогда. Уткнувшись лицом в его шею, Юнхо бесконечно всхлипывает и тянется к теплу и голосу, даже если этот голос час назад шептал ему «терпи» под аккомпанемент жужжания вибратора. — Мне… холодно. Хонджун стоит у высокой спинки кресла и наблюдает за сценой болезненного примирения, как некогда безупречная любовь Сонхва, его верного инструмента и податливого союзника, которую он использовал как болезненную точку давления, оборачивается против самого Сонхва, пожирая его изнутри. И это, пожалуй, доставляет ему такое же удовлетворение, как и вид разбитого Юнхо. Он завершил полный цикл, и не просто наказал Юнхо за старые грехи, за непослушание, за сложную историю между ними, а использовал самого близкого ему человека для этого. Они лежат в обломках, связанные личной изощрённой местью и жестокостью, направленной точно в сердце обоих. Хонджун мстит Юнхо, заставляя его потерять последнее — веру в доброту Сонхва. Он мстит Сонхва, заставляя его разрушить то, что он любит больше всего. Хонджун мстит самому себе за то, что одним зимним вечером предложил самому лучшему, идеальному и прекрасному человеку в своей жизни расстаться.