Мертвые души

Глава 13 Когда дворец просыпается Факелы вдоль коридора вспыхнули разом — так резко, будто кто-то невидимый сделал вдох. Это было не приветствие, скорее предупреждение. Пламя танцевало но не от ветра — ветра здесь не было. Огонь лнул к полу, лизал стены, казалось он был живым и приклонялся перед силой, в разы превосходившей его. Гермиона тоже ощутила присутствие чего-то неведомого, чужого, всевидящего, древнего. Ведьма остановилась, и в этом коротком замедлении теперь уже весь коридор показался ей живым существом: стены — рёбра, арки — позвоночник, тёмные ниши — глазницы. Она шагала почти вплотную за Малфоем. Маг шёл первым — руки связаны, плечи напряжены так, словно он удерживал на себе весь этот проклятый особняк. Походка была хромой, но упрямой: шаг — пауза — шаг. Как у раненого генерала, который знает: остановись — и тебя добьют. И всё равно идёт, потому что упрямство — его форма сопротивления. Гермиона нацелила палочку ему между лопаток. Она отслеживала каждое его движение, всматривалась в стены, ступала осторожно на те же плиты, что и пленный, идущей впереди нее. Она прекрасно понимала, что согласилась играть в его игру. А правила ей не подсказали. Это как магические шахматы. Неверный ход - и тебе сносит голову фигура напротив. Только в этой партии на кону была ее собственная голова. Девушка нервно сглотнула. Коридор закручивался спиралью, будто их вели внутрь чего-то огромного. Гермиона поймала себя на мысли, что шла до этого другим путем. Этот особняк менял архитектуру. Воздух был сухим, насыщенным ароматом горящего масла и запахом раскалённого камня, словно где-то под полом ещё хранилось солнце, запертое в каменной утробе. И вдруг ведьма услышана приближение знакомого звука впереди. В предыдущий раз, когда она встретилась с подобным шипением, ее грудь поразила порча. Она узнала его сразу, приготовилась отразить проклятье. — Остановись, — скомандовала Гермиона. Малфой не обернулся. Только чуть заметно осмотрелся по сторонам, будто прислушался не к ней, а к самому коридору. — Поздно, — бросил Малфой. — Он уже чувствует нас. Чувствует тебя. Гермиона прищурилась. — Он? Малфой выдохнул через нос — сухо, почти насмешливо. — Дворец. Слово упало, как камень в воду. И в тот же миг коридор действительно… вздохнул. Не сквозняком — вибрацией. Едва уловимой, но такой, что у Гермионы неприятно заломило зубы, как перед грозой. Факелы дрогнули, огонь в них вытянулся, потемнел по краям, словно кто-то тянул его вниз. И тени вспороли стены. Не одна, не две — десятки, будто с потолка и колонн сорвались хлысты. Они бросились в сторону волшебников. Это была казнь, начатая без приговора. Гермиона не думала. — Protego Maxima! Купол накрыл их, как ледяной шатёр: звук в нём стал глухим, воздух — плотнее, а свет факелов отразился на внутренней поверхности щита мутными бликами. Тени ударили о защиту — и по коридору прокатился грохот. Такой громкий, как от поезда на полном ходу врезавшегося в закрытые ворота. Камень позади Гермионы разошелся по швам, формируя пасть. Из трещин торчали острые «зубы» мрамора. Пол под ногами потянулся в сторону ловушки, предвещавшей им смерть. Ведьма наложила Arresto Momentum и замедлила движение плит под ногами. Схватив Малфоя за рукав мантии она соскочила на неподвижные плиты рядом. Маг зашипел, как вскипевший чайник. Но между скоростью и бережным отношением к его ребрам, Гермиона выбрала первое. Почему он такой спокойный? - ведьма резко развернула пленника лицом к себе. Малфой поднял голову. Серебряные глаза блеснули — в них было что-то почти довольное, как у человека, которого застали за любимым делом. — Ты все правильно поняла. Это защита от воров, — Драко расплылся в хищной улыбке. — Тебе конец. Он посмотрел на неё так, будто уже поставил точку в этом уравнении. Будто заранее знал: ловушка сработает, и она в неё попадёт. Над головой ведьмы раздался скрежет, и потолок заволокло черными тучами. Почти как в Большом Зале Хогвартса. Но вместо зачарованного дождя сверху посыпались теневые копья. Как стая волков они бросились на добычу. Смертельно острые, сотканные из ночи, копья падали с удивительной точностью, выбирая не щит, а слабые места — края, углы, стык защитного купола с камнем. Гермиона вывела в воздухе руну. Невероятно яркий свет от Lumos Solem заполнил коридор. Гермиона прикрыла глаза свободной рукой. ведьма не была уверена в успехе ее контрзаклятия. Она действовала интуитивно: если на нее напали тени, или сама ночь, спустилась за ней - свет был логичным и самым простым орудием. В глазах все еще плясали черные точки после сильнейшего светового заклятия. Малфой вынырнул из-под края мантии. Щурясь перевёл на неё взгляд — ровный, оценивающий. Он явно недооценил эту ведьму. Драко стоял и смотрел, как фехтовальщик в тренировочном манеже, который впервые за много лет увидел достойного оппонента. — Неплохо, Грейнджер, — сказал он почти лениво. — У тебя есть шанс дожить до утра. Он произнёс это так, будто «утро» — вообще не вопрос судьбы, а вопрос техники. И, что было возмутительней всего, волшебник наблюдал так спокойно, словно был уверен: поместье его не тронет. Хозяин идёт по своему дому — дом не кусает хозяина. Малфой спокойно отошел в сторону, предоставляя дому возможность разобраться с непрошенной гостьей.  Сумрак в очередной раз сгустился, теперь вдоль пола. Он полз по плитам — медленно, поглаживая. Облизал камень так, словно собирал разлитый свет языком. Потом рванул вверх и окружил поднятый Гермионой щит, стараясь просочится снизу. Гермиона усмехнулась, она ожидала подобного. — Прямо как на пятом курсе, честное слово…. И ударила: — Expulso Ventum! Ветер пронесся, как дыхание дракона, поднялся от пола и сорвал сумрак, унося в глубь коридора. Из темноты впереди раздался вой. Кто или что бы не был источником этой магии он злился, точнее был в ярости, требовал крови. Ее крови. Плиты вибрировали под ногами, будто под ними билось огромное сердце, пытающееся вырваться из камня. Малфой оставил позади переводящую дух ведьму и ровным размеренным шагом двинулся вперед. Он хотел ей показать: видишь? меня это не касается. И в этот момент коридор отреагировал. Из самого пола вырвались новые тени, другие. Полосы магии в перемешку с песком, похожие на руки мумии: шершавые, твердые, холодные, как сама смерть. Они достигли его горла мгновенно. Сжали, подняли в воздух и унизительно тряхнули. Так подвешивают добычу перед тем, как добить. Гермиона ахнула. Малфой просчитался. Он не предвидел подобного исхода битвы, это было легко понять по расширенным от удивления глазам. Дворец почувствовал его слабость — и воспользовался. Драко беспомощно пытался заглотить воздух ртом. Он задыхался, как рыба, выброшенная на берег. Пальцы судорожно сжимались: он был связан, без палочки, с чёрными ожогами на руках — и на секунду стал просто телом, которое можно сломать в один миг. Гермиона поняла: Он сейчас умрет. И если это случится… Печать сомкнётся окончательно. Остров закроется вместе с ней внутри. Она останется одна — против этого живого камня и без малейшего представления, что делать дальше. Не успела Гермиона взвесить свое решение, как она сама была атакована. Те же тени схватили её ноги. Пол стал похож на зыбучие пески, начавшие утягивать ее вниз. Секунда на принятие решения. Она не успеет спасти их двоих! И в этот момент она сделала выбор. Единственно возможный. — Finite Vincula! Верёвки на Малфое испарились, будто их сожгли изнутри - магия прошла по ним горячей волной. — Лови! Она бросила палочку в сторону Малфоя. Пальцы, почерневшие от ритуалов, схватили дерево так, будто это был не просто инструмент, а единственная возможность выжить. Одним резким взмахом Драко рассек, душащие его тени. Он поднялся. Не человек — вихрь. Возвел ладони над головой. Слова сорвались эхом, как если бы их произнесло не горло, а сам камень. — ANḪ NTR! Коридор задрожал. Отвратительно скрипящий звук ломающегося камня наполнил уши. Тени вспыхнули. Из силуэты закручиваясь скукоживались, словно их облили кипящим маслом. Они не исчезали — сгорали, оставляя в воздухе тёмный пепел. Лицо Малфоя стало бледным, черты лица заострились — как у статуй богов на надгробиях. Взгляд пустой - серое застывшее озеро. Это были глаза палача, который уже выбрал жертву и не испытывает эмоций по этому поводу. Арки сверху не выдержали. Камень лопнул. Осколки посыпались вокруг них дождём из мраморной крошки. Гермиона с неприкрытым удивлением наблюдала за тем, как приказ, отданный Малфоем остановил попытки особняка разделаться со своим владельцем. Он командовал домом, давил на него своей волей. Предъявлял право собственника. Казалось победитель определен. Стряхнув каменную пыль с волос, Малфой попытался выкрикнуть вторую фразу ритуала — и его как будто ударили молотом в солнечное сплетение. Он согнулся. Кашель сорвался судорогой, лицо искривила боль, кровь — густая, почти чёрная — брызнула из его рта. Казалось, что-то изнутри уничтожает его. А Гермиона стояла и смотрела, она застыла в ужасе. Ведьма не знала что делать, это была не ее территория. Магия этого места была другой, незнакомой, выходивший за рамки законов, заученных ей до дыр. И пока ведьма искала выход, золотая руна раскрылась над ними, как глаз. Гермиона шагнула вперёд, закрывая упавшего на колени Драко, собой как дуэлянт — резко приняв стойку. — Vita Retegere! Она не знала, чего ожидать. Щит вспыхнул живым светом, похожим на крылья феникса. На секунду коридор стал светлым, как день. Но древняя магия прошла его насквозь. Глухой удар в грудь, из легких выбило весь воздух. Она согнулась пополам, ударилась плечом о колонну и сползла по камню, пытаясь вдохнуть там, где вдоха больше не было. Малфой зашипел. Он поднял руку, чертя в воздухе сложную многоярусную руну. — HA-DJAT! Серебряная волна пробежала по полу, как пульс по венам. Камень дрогнул — и замолчал. Коридор стих, поглотив все звуки. Остались слышны лишь хлюпающие хрипы двух волшебников, отчаянно цепляющихся за жизнь. Малфой рухнул, как тряпичная кукла, лишенная опоры. Гермиона медленно сползла вдоль колонны, пальцы скребли по камню, пытаясь ухватиться за что-нибудь реальное. Зрение плавало, как акварель под дождём, ноги не слушались. Их победа здесь не была героизмом, это была попытка в жить. Последнее, что увидела ведьма , — это два больших глаза, смотрящих на неё в упор. Не человеческие, слишком желтые, большие. Гермиона падала в мягкую бархатную темноту, густую, как сладкая патока, которая ласково затягивает в себя всё дыхание, каждый нерв, каждую мысль. Тело перестало принадлежать ей.  «Если это смерть… пусть будет так». Впервые за много лет ей было спокойно. Ни обязанностей. Ни ожиданий. Ни долгов, которыми её всю жизнь обвешивали другие. Покой был абсолютным. Последний вздох с хрипом покинул ее легкие. Гладкий плащ тьмы затрепетал, словно его разрезали невидимым ножом. Чернота разошлась на множество пятен, и каждое из них начало двигаться — как дым. Из темных клубов плотного тумана выползали тени. Те самые, как в Александрии. Их контур менялся, становясь более мягким, пока не стал похож на человеческие фигуры. Женские силуэты в древних украшениях, обвитые золотыми браслетами, с длинными локонами, которые развевались словно песок в пустыне под ветром. Они были сотканы то ли из ночи, то ли из песка, то ли из Черного песка.  Они кружились вокруг неё, приглашали, увлекали, и прежде чем Гермиона успела осознать, что происходит и где она — ее подняли над землей. Было странно не чувствовать веса собственного тела. Ведьма по прежнему не могла понять, сон это или галлюцинация от сильного удара головой. Ее несли то ли танцовщица, то ли жрицы. Но девушка, качающаяся на руках, черных как сама ночь ощущала себя агнцем ведомым к жертвенному алтарю.  Я — жертва.  Мысль возникла не от страха, от принятия реальности. Ей было так свободно, так хорошо. Поток теней-танцовщиц двигался к одному месту — к раскрытой пасти львицы. Её челюсти сияли зелёными искрами, как малахит в глубокой шахте. Сехмет. Пасть богини была открыта так широко, что казалось — она проглотит не тело, всосет саму душу. И Гермиона не боялась, больше не боялась ничего. Смерть была бы избавлением. Она так устала от боли, от постоянной битвы, устала быть сильной. Тело девушки пронесли сквозь львиную пасть, и мир вокруг изменился. Из угольно черного все наполнилось красками - теплыми оттенками охры, теплого золота и розового заката. Гермиону окутал свет. Когда глаза немного привыкли к ослепляющему свету, Гермиона увидела фигуру. Перед ней стояла женщина, которая не нуждалась в имени. Кожаная корона с уроборосом, плечи в нефритовых пластинах, запястья, обвитые золотыми кольцами. Её глаза — огромные, томные, бездонные как сама вечность. Клеопатра. Ни портреты в музеях, ни учебники Хогвартса не могли описать её. Это была не просто женская красота — власть в каждой черте лица, величие в каждом изгибе. Голос зазвучал сразу везде, окутывал со всех сторон. — Войну начинают мужчины. Но заканчивают женщины. Слова не звучали как нравоучение. Они были фактом, таким же неоспоримым, как присутствие великой царицы прошлого. — Будь жертвой судьбы… или забери у Маат её перо и сама напиши на папирусе жизни имена тех, кто достоин спасения. Фигура царицы дрогнуло, как отражение в озере. В этом было что-то странное и такое чуждое для этого мира. Гермионе захотелось тряхнуть головой так сильно, чтоб смахнуть дрему, вернуться с реальность. Но тело не поддавалось, оно ощущалось, как мокрая вата. — Грязнокровка. Золотой свет вокруг распадался на фрагменты. Ведьма услышала слова, как будто внутри своей черепной коробки: — Грязнокровка спасла хозяина. Слова ударили, кувалда, причиняя боль и отдаваясь звоном с ушах. Хотелось закрыть уши рукам, сжать виски, лишь бы прекратить эту вибрацию. — Грязнокровка спасла хозяина… Гермиона почувствовала рывок, будто кто-то вытянул её из водоворота сновидения. Сознание возвращалось медленно, как будто кто-то тянул её из густого сиропа. В комнате было тепло, как в палатке полевого госпиталя, пахло соответственно. Гермиона лежала на подушках. Рёбра стягивали бинты так туго, что каждый вдох ощущался как спор плоти с тканью и болью. Половину лица закрывала повязка; сквозь свободный глаз мир казался чужим, чуть наклонённым, будто комната стояла не на полу, а на скате огромной пирамиды. Ведьма поняла, что ее положили не ровно. Во рту — металлический привкус, на языке — горечь зелий; в теле — вязкая слабость, как будто по ней пронеслось стадо кентавров. Гермиона попробовала пошевелить пальцами - получилось. Значит, позвоночник цел. Она попробовала вдохнуть глубже — и тут же остановилась: рёбра отозвались тупым протестом. Не геройствуй. Не сейчас. Её мозг, однако, уже работал. Он всегда начинал работать раньше, чем тело успевало очнуться. Где она оказалась? Здесь пахло костеростом и чистыми простынями, влажной тканью и пылью. На стенах дрожали слабые охранные чары. Их накладывали не волшебники: рисунок был странно угловатый, сложным, похожим на узелки. Конечно, домовики! Это из работа. Рядом кто-то шумно спорил. — Грязнокровка очнулась! — пропищала эльфийка. На ней была синяя наволочка, надетая на манер древнегреческой туники. Она выглядела смешно и торжественно одновременно — как участница ритуала и кухонная прислуга в одном лице. — Мой бедный хозяин Люциус бы оторвал тебе руки, знай он, что ты прикасаешься к этой недо-ведьме! — проскрипел второй голос. Низкий, хриплый, будто с ржавчиной. Старый эльф был жилистый, с внушительными клоками седых волос, торчащих из ушей, как перья у встревоженной совы. Эльфийка упёрла руки в бока. — Лучше смени повязки хозяину Драко! Займись делом! Хозяйка нам двоим голову оторвёт, если мы прохлопаем ушами! Давай, шевелись! — Кто учил тебя манерам, негодница… — буркнул старик. — Позор всем эльфам славного рода Малфоев… услышала бы тебя твоя матушка — сгрызла бы себе уши от стыда. — Шевелись, старик! — пискнула обладательница синей наволочки, подпрыгнув, и её уши дрогнули, как крылья. — Хозяину нужны свежие повязки и ещё порция костероста! Я отгрызу тебе уши, если мастер Драко проснётся раньше, чем его кости зарастут! Гермиона моргнула медленно в попытке оценить реальность происходящего. Два домовых эльфа семьи Малфоев устроили госпиталь в комнате дворца, она жива благодаря им. Жива благодаря Малфою. Словосочетание звучало абсурдно — но война давно приучила её: абсурд и есть новая реальность. Эльфийка заметила её взгляд и тут же подскочила ближе, заглядывая ей в свободный глаз так бесцеремонно, словно проверяла качество мебели. — Грязнокровка спасла единственного наследника Величайшего и Древнейшего из всех волшебных домов, — пропищала она с таким пафосом, будто читала указ. — Пыль признательна недо-ведьме! Пыль будет лечить недо-ведьму, чтобы недо-ведьма берегла хозяина Драко! Пыль. Значит, вот как её зовут. Старик фыркнул так, что его седые клочья в ушах дрогнули. — Признательна… — прошипел он. — Дура. Мы не должны быть признательны. Мы осквернены. Она — не чистой крови. — Ой, замолчи, Тварь, — отмахнулась Пыль, как от старой метлы. — Кровь, не кровь… хозяин жив — это главное! Тварь - имя звучало как ругательство и должность одновременно. Маленькая Пыль сунула Гермионе чашу с болотной жижей. Запах был такой, будто в неё выжали старые носки и добавили аптечные травы. — Пей. Это для внутренностей. Грязнокровка кашляла кровью. Пыль видела. Пыль знает. Гермиона узнала зелье — заживляющее слизистые и бронхи. Значит, удар по грудной клетке был серьёзнее, чем она думала. Ведьма сделала глоток. Горечь прошла по горлу наждаком, но через секунду внутри стало чуть теплее — словно кто-то зашил разорванное. Она повернула голову. Напротив — Малфой. Он лежал на низкой кушетке, сделанной из сложенных матов и покрывал. Руки перевязаны почти до локтя. На бледной коже проступали следы древней магии, будто ожоги, которые не до конца решили, быть ли им раной или узором. Лицо казалось спокойным — слишком спокойным для того, кто буквально недавно плевался кровью. Он выглядит так, будто отдыхает на курорте, а не лежит при смерти. И это бесило. почему не понятно, но эмоции были сильные и определенные. Гермиона слышала его дыхание — неровное, с едва заметным хрипом. Лёгкое всё ещё боролось. Старик Тварь подошёл к Малфою и начал менять повязку так, будто делает это с раздражением на весь мир. Он бормотал себе под нос: — Неправильно… всё неправильно… хозяин связался не с теми… печати, боги, грязнокровки… конец всему… Пыль шикнула на него: — Не каркай. Хозяйка услышит — оторвёт тебе язык. — Хозяйка… — Тварь перекосился. — Хозяйка давно не хозяйка. Тут дворец хозяин. Тут… другие. Гермиона уловила это слово — другие — и внутри у неё что-то холодно щёлкнуло. Эльфы знали больше, чем говорили. Пыль наклонилась к Малфою, как к алтарю, и прошептала странно торжественно для всего этого больничного антуража: — Грязнокровка спасла хозяина. Грязнокровка сделала величавши поступок в ее жизни. Тварь резко поднял голову и затряс кусочками. — Не говори с ней! — прошипел он. — Не говори! Она услышит — и дом услышит через неё! Ты же видишь, что ее пометили. Гермиона хотела спросить ещё — но в этот момент Малфой пошевелился. Едва-едва. Как треснувший лёд, его каменное ничего не выражавшее лицо пошло трещинами едва уловимых эмоций. Его ресницы дрогнули. Лоб пересёк тонкий спазм боли. Он вдохнул — резко, будто в лёгкие вонзили иглу — и на мгновение открыл глаза. Серебро взгляда — холодное, острое скользнуло по комнате, по эльфам… и остановилось на Гермионе. На секунду в его лице мелькнуло: удивление, раздражение, ненависть — всё сразу, как вспышка. — Ты… — выдохнул он хрипло. — Опять ты. Голос был надломлен болью, но даже в таком состоянии он умудрился вложить в два слова интонацию человека, которому испортили настроение самим фактом существования. Гермиона не двинулась. Она удержала взгляд. — Как видишь, — сказала ровно, — я всё ещё не умерла. Несмотря на твои старания. Уголок его губ дрогнул. Это была почти улыбка, но скорее насмешка. — Жаль, — прошептал он так тихо, что это прозвучало почти интимно, не так привычно грубо. — Было бы удобнее. Пыль ахнула так, будто услышала святотатство. — Хозяин! Хозяин Драко не должен говорить такие вещи… — Молчи, — выдохнул Малфой. Он попытался приподнять голову, и лицо его на миг исказилось: рёбра напомнили о себе. Но он всё равно сделал это. Не потому что мог — потому что не позволял себе быть слабым. Взгляд вернулся к Гермионе — теперь уже более серьезный и изучающий. — Ты меня развязала, — сказал он, будто предъявлял обвинение. Гермиона не моргнула. — Иначе ты бы задохнулся. — И добрая ведьма решила, что я ей нужен, — он чуть прищурился. — Интересно. Я думал, гриффиндорское милосердие умирает вместе с войной. — Милосердия тут нет, — ответила она. — Есть расчёт. Он тихо рассмеялся — хрипло, с болью, но искренне. — Вот теперь я узнаю твою истинную сущность. Он помолчал, будто собирался с силами, и добавил почти лениво: — Значит… ты уже поняла, что это не просто старый особняк. Он живет по своим законам и правилам, кормится магией и теми, кто попал внутрь стен. Гермиона почувствовала, как внутри всё напряглось. — Ты знаешь, что это было в коридоре? — Разумеется, — ответил он так, будто она спросила, знает ли он своё имя. — Это был тест. — Тест? — её голос стал ниже, сердце забилось быстрее. Гермиона чувствовала, что с этим местом что-то не так. И сейчас она получила полное подтверждение ее догадок. Малфой посмотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде была насмешка. Ему доставляло удовольствие смятение ведьмы, он знал больше, чем она. Очевидно, Гермиона не смогла скрыть свои эмоции, и глаза напротив увидели больше, чем было допустимо. — Дворец проверял, кто из нас слабее. Кого можно съесть первым. Это же так очевидно. И знаешь что? — все еще бледные губы Драко коснулась довольная улыбка. — Он почти выбрал меня. Пыль пискнула, уронив на пол поднос с бинтами: — Дворец не выбирает хозяина! Хозяин выбирает дворец! Тварь фыркнул: — Дура. Не перебивай мастера Драко. - эльфы с новой силой зазвенели бутылочками с мазями и зельями, подняв суматоху вокруг двух, сверлящих друг друга взглядом волшебников, прикованных к кроватям, но не отказавшихся от борьбы. Малфой усмехнулся и лениво моргнул, первым прекращая молчаливую битву глазами. Он и не мог вспомнить день, когда в последний раз так веселился. Как наркоман он получал удовлетворение от эмоциональной несдержанности ведьмы, так не к стати прорвавшей его ритуал, и так вовремя закрывшей его своим толом от смертельного удара. Впитывая, как губка негодование Гермионы он продолжил шокировать новыми фактами об особняке, который станет их клеткой на ближайшее время. — А ты, Грейнджер… — выдохнул он, — влезла между ним и добычей. Это либо героизм, либо самоубийство. Дак что же это было? - Драко вопросительно приподнял светлую бровь. Гермиона сжала пальцы на одеяле так, что ткань собралась в складки. — Это было выживание. — Нет, — поправил он мягко, почти ласково, но глаза были убийственно холодны. — Выживание — это когда ты даёшь мне умереть. А ты меня спасла. Даю тебе еще одну попытку. — Я не собираюсь оправдываться или что-либо тебе объяснять. - ощетинилась ведьма. — Конечно, — Малфой улыбнулся устало. — Ты просто всегда оказываешься там, где нужно, и всегда делаешь «правильный выбор». Героиня войны. Любимица Министерства. Святая Грейнджер. Он произнёс её фамилию так, будто это было одновременно титулом и оскорблением. — Сколько людей ты отправила в Азкабан, — тихо поинтересовался он. — Сколько «правильных» решений ты приняла после войны? Гермиона почувствовала, как в горле снова поднялся металлический вкус — не от крови, от неприятного ощущения его правоты, обвинения были не беспочвенны. Тварь вдруг вмешался, как будто не выдержал: — Грязнокровка не должна говорить с хозяином! Она должна… она должна быть благодарна, что её не убили! Что её вообще лечат! Пыль взвизгнула: — Тварь, если ты сейчас не заткнёшься, я правда отгрызу тебе уши! — Попробуй, — прошипел он. — Я старый. Мне нечего терять. А вот хозяину — есть. Честь дома Малфоев превыше всего! Малфой прикрыл глаза на секунду, будто боль прошила его изнутри, но голос остался ровным. — Убирайтесь, — приказал он эльфам. — Оба. Я хочу поговорить с ней… без хора идиотов. Пыль замерла, глядя на бледного, перевязанного мага, как на святыню. — Хозяин… — Сейчас, — рявкнул он. — Иначе я встану и превращу вас в пепел. Тварь проворчал что-то непристойное, но эльфы всё же отступили к двери, всё ещё шепчась и споря. Когда они ушли, комната стала тише — и угрожающие спокойней. Малфой удовлетворенно глубоко выдохнул и снова сфокусировал все свое внимание на Гермионе. Теперь без публики, без драматичного театра чувствительной прислуги - только он и она. — Скажи мне одно, — почти прошипел маг. — Ты правда думаешь, что худшее осталось позади? Что ваша золотое трио победило Темного Лорда и все заживут долго и счастливо? Ты счастлива? Уверен, что нет. Гермиона хотела возразить, но не нашла нужных слов. — Это место… — он слегка повернул голову, будто прислушался к стенам, — не впускает тех, кто считает себя живым. Оно признает тех, кто уже наполовину мёртв. Он улыбнулся — тонко, хищно. — И знаешь что самое смешное, Грейнджер? Ты идеально подходишь. Её взгляд стал холодным. — А ты, Малфой, — сказала она тихо, — слишком много говоришь для человека, который едва дышит. — Я всегда говорил много, — ответил он. — Просто раньше тебе было проще притворяться, что ты меня не слышишь. Он попытался вдохнуть глубже — и не смог. Лёгкое снова дало хрип, а лицо на секунду побледнело ещё сильнее. Гермиона видела: он держится на воле и на гордости. И на каком-то упрямом знании, что он не закончил то, что должен. — У тебя повреждены нервы, сосуды, ткани— сказала ведьма коротко. — Ритуал тебя сжёг. — Я знаю, — ответил он так, будто речь шла о треснувшей метле. — Вопрос в другом. Он задержал на ней взгляд. — Ты собираешься меня жалеть дальше… или наконец начнёшь думать, как тебе выжить рядом со мной? Гермиона не ответила сразу. Вопрос действительно был хороший. Она посмотрела на бинты, на его руки, всмотрелась в его изможденное лицо. На то, как он держит боль — как врага, которому нельзя сдаться. Ведьма не доверяла Малфою еще в школе, не собиралась менять свое отношение и сейчас. Она не могла быть слабой, все верно, ей нужно выжить. Этот психопат не упустит возможность прикончить ее при первой же удобной возможности. Но почему он не предпринял попытку, пока эльфы были под рукой? Да, домовики не могут убить мага. Гермиона это знала, но охотно напоят ее зельем, запрут без еды и воды. Мысли подгоняли одна другую и ее мозг стал терять фокус. Очевидно какое-то зелье, влитое в нее эльфами, начало действовать и сон забрал последние капли ее решительности и сил. «Он все еще может меня убить… какая разница. Слишком больно. Я слишком устала сражаться». ———- Комната лазарета обволакивала своим теплом. Как в полевом госпитале, здесь не было уюта или излишней роскоши. Эльфы смастерили лазарет из подручных материалов. И им это удалось весьма успешно, учитывая спешку и экстренность ситуации. Гермиона по прежнему лежала на боку, на ворохе подушек и сложенных одеял. Бинты стягивали грудную клетку так туго, что каждый вдох казался договором: немного воздуха — и ни граммом больше. Под повязкой на голове зудела кожа, а ниже ключиц всё ещё держалось онемение — эльфы залили её зельями так щедро, будто пытались вымыть из неё боль вместе с памятью. Но память оставалась. Она жгла, она разъедала, как кислота. Гермиона помнила коридор, те жуткие тени, пару накрашенных темных глаз, смотрящих прямо сквозь ее душу. До сих пор в памяти стояли картины: Малфой кашлял кровью, будто из него выдавливали жизнь, а дом… смотрел и ждал их скорого конца. Но не в этот раз. Она выжила. С другой стороны комнаты ее враг лежал на своей импровизированной кровати — такой же куче матов, только уложенной ровнее, словно эльфы всё ещё пытались держать его в форме, согласно высокому статусу, даже когда тело хозяина отказалось подчиняться. Руки были перевязаны, перебинтованные пальцы оставались неподвижны. Слишком белые бинты на слишком бледной коже. Казалось, если он попробует сжать кулак, бинты треснут и покажут не плоть — уголь. Волшебник не спал, глаза были открыты — дрожащая ртуть в полумраке. Малфой не смотрел больше на Гермиону. Его взгляд был устремлен куда-то в стену, так тяжело больные смотрят в потолок, когда считают удары сердца и гадают, сколько им еще осталось терпеть муки. Тишина между двумя, так называемыми, больничными кроватями была напряженной, враждебной. Гермиона вообще удивилась, что открыла глаза. Тем более была ошеломлена тем фактом, что по прежнему лежит в том же месте и идет на поправку. Ее не пытались убить, совсем наоборот. Пыль и Тварь ушли наконец, оставив после себя запах костероста и разлитого обезболивающего. Но ощущение их присутствия не исчезло: как будто за дверью всё ещё были их уши и слушали. Гермиона повернула голову. Рёбра отозвались тупым хрустом. Она стиснула зубы, но не выдала звука. — Ты не убил меня, — сказала она негромко. Голос вышел скрипучим, чужим, будто она говорила через слой пыли на бронхах. Малфой даже не повернул голову. — Ты думаешь, я не справился? — спросил он вместо ответа. — Я думаю, — выдохнула Гермиона, — что ты мог и не стал. Но почему? На секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на раздражение. Не на неё, на сам вопрос. На то, что ей вообще приходит в голову требовать ответ от него. — Я не трогаю то, что уже помечено, — сказал он наконец, развернув острый подбородок так, словно собирался разрезать им воздух. Гермиона замерла, она окончательно запуталась. — Помечено кем? Он медленно перевёл взгляд на неё. И в этом взгляде застыла сухая, холодная правда человека, который слишком много раз видел, в этих стенах то, о чем она даже подумать не смела. — Домом, — сказал Малфой. — Ритуалом. Называй как угодно. Если так хочешь знать, я сам до конца не понял еще. Но могу сказать точно, как только я встану - разберусь с этим. Он сделал попытку пошевелить пальцами. Лицо осталось неподвижным, но в челюсти проступила тонкая линия напряжения. Драко привык терпеть физические лишения, боль, раны. Но быть не в силах встать и держать палочку выводило его из себя, унижало его как волшебника. И она это все видела. Лежала напротив и сверлила его своими огромными глазищами. — Особняк не дал мне тебя добить в коридоре, — продолжил Малфой ровно, будто зачитывал протокол. — А я собирался, уж поверь. Гермиона вспомнила: как магия прошла насквозь. Как в лёгких стало пусто. Как мир погас. Она закрыла своим телом от удара того, кто хотел ее убить. — Почему ты так в этом уверен? Может особняк и меня хотел прикончить? — спросила она. Вместо обвинений и дальнейшего анализа собственный жертвенных наклонности. Он чуть прищурился. — Дворец требовал жертву и он почти взял меня. А потом ты влезла между ним и добычей… и особняк остановился. Если бы в его планы входило прикончить нас обоих, мы бы сейчас не разговаривали. Я хозяин этого поместья, договор скреплен кровью. Но сила острова велика и слишком строптива, чтоб быть уверенным в полном контроле этого монстра. Холодок пробежал по спине. Малфой говорил о доме, как о живом существе, обладающем волей, желаниями и смертоносной магией. — Почему? Малфой выдохнул раздраженно. Рёбра внутри него явно отзывались на каждый вдох; но он не показывал. Он предпочёл бы умереть, чем признать слабость. И всё же слабость уже была в комнате — как третий присутствующий. И последний из рода Малфоев был не в восторге от того, что ведьма видит его в таком состоянии. — Не знаю, — сказал он наконец. И это «не знаю» прозвучало так, будто ему ненавистна сама возможность не контролировать происходящее. — Но я знаю другое. Он снова попытался поднять руку. Не вышло. Бинты, наложенные до предплечий белели, как каменные перчатки, слишком тяжелые, чтоб смочь их сдвинуть. — Я не могу работать, — тихо сказал он. — Я не могу держать палочку. Я не могу… делать то, ради чего я здесь. - Он произнёс это так, будто разжевал стекло. Но слово уже прозвучало — и от него нельзя было отмахнуться. Гермиона молчала. Она чувствовала, как внутри неё начинает складываться картина происходящего. Он не сможет открыть печать без рук, не сможет закончить свои ритуалы, не сможет держать контроль над домом, если дом решит снова «проснуться». А она… Её грудь ещё была обожжена древней магией — но пальцы двигались. С оговорками, с болью, но двигались. Малфой тоже это знал. Он посмотрел на Гермиону так, будто ставил её на доску как шахматную фигуру. — Ты теперь будешь моими руками, — это прозвучало не как просьба. Сотканный из уверенности волшебник все решил, и ему не нужно было согласие другой стороны. Гермиона почувствовала, как что-то холодное и мерзкое сжалось словило ей желудок. — Я не твой эльф, — жестко сказала она. — Нет, — в его голосе впервые не было язвительности — только тяжёлое, вынужденное признание. — Эльфы в данном случае бесполезны, а вот ты вполне сгодишься. — Малфой задержал взгляд, — это место отметило тебя, хочешь признать ты это или нет. Живи, Грейнджер, пока я не разобрался, какого Мерлина, ты так приглянулась Антирудосу. Он произнёс это осторожно, внимательно всматриваясь в лицо обескураженной ведьмы. Где-то под потолком зашипел огонь в факелах — или ей показалось. Но пламя на секунду стало ярче, словно дом действительно прислушался к их фразам. Гермиона сглотнула. Горло саднило от зелий. — А если я откажусь тебе помогать? — спросила она. Малфой не улыбнулся, не пошутил, даже не попытался уколоть. — Тогда мы оба останемся здесь, — сказал он равнодушно. — Начинаю думать, что я тебе приглянулся, Грейнджер. Сначала закрыла меня собой от смерти, теперь не хочешь снять печать. Хочешь жить со мной долго и счастливо? Пауза. Он добавил очень тихо, почти прошипел сквозь зубы: — Я не собираюсь тебя убивать, Грейнджер. Не потому что я стал лучше, не обольщайся. А потому что… это не в моей власти. Её взгляд дрогнул. — Неужели ты признаёшь, что дом сильнее? Малфой медленно моргнул, сделал безуспешную попытку вытянуть позвоночник. — Я пока в здравом уме, Грязнокровка, — ответил он, — и жив до сих пор только потому, что умею делать правильные выводы и взвешивать свои шансы на успех. Он снова попытался пошевелить пальцами — и снова ничего. На секунду в его лице мелькнула ярость — короткая, жёсткая, как вспышка молнии. Потом он спрятал её обратно под мрамор. — Мне нужно твоё слово, — сказала Гермиона наконец. — Не «пока». Слово, что не предпримешь попытку меня убить или покалечить, пока Печать не снята. — Слово, — повторил он. Гермиона кивнула, будто фиксировала протокол. — Не убивать друг друга. И не вредить друг другу намеренно. Пока мы запечатаны. Малфой долго молчал. Так долго, что она услышала, как в глубине дома что-то щёлкает — будто огромный механизм переворачивает зубчатое колесо. Наконец он выдохнул: — Хорошо. Даю тебе свое слово, Грейнджер. Можешь спать спокойно и не дрожать от страха, я не убью тебя до тех пор, пока Печать не будет разрушена. Но в комнате сразу стало… иначе. Тени в углах отступили на полшага, будто свидетели, удовлетворенные заключенной сделкой. Малфой прикрыл глаза светлыми ресницами на секунду и продолжил уверенным голосом. — Ты будешь моими руками, — он приподнял бровь, гипнотизируя взглядом карие глаща напротив. — А я… буду твоей головой в той части, где ты ещё думаешь, что правила спасают. И не спорь, Грейнджер. Если хочешь выжить, слушай внимательно и не пытайся импровизировать. Гермиона усмехнулась бы — если бы не было так больно дышать. — Мы заключили договор, Малфой, — сказала она. — Не союз. Он открыл глаза. Серебро взгляда стало почти чёрным. — Не обольщайся, — прошептал он. — Я всё ещё хочу тебя убить. — Я знаю, — спокойно ответила она. — Но ты не можешь. Он едва заметно кивнул. — Вот поэтому ты и будешь жить. И в этот момент — где-то далеко, в глубине камня — дворец снова вздохнул. Теплый ветерок прошелся по комнате, едва касаясь простыней. Гермионе показалось, что могучие фигуры египетских воинов, подпирающие свод потолка слегка повернули головы. Может это зелья в ее крови, может последствия удара головой, а может этот особняк хотел получше разглядеть нового жильца.