Мертвые души

Глава 17

Ритуал крови

Гермиона больше не плакала. Слёзы — это ещё жизнь, попытка сопротивляться. У нее не осталось сил даже на это. Она сейчас была в том промежуточном состоянии, где жизнь только притворяется, что ещё держит тебя за руку.

Гермиона автоматически дошла до покоев царицы, как человек, который давно перестал различать дорогу. Постель приняла её молча; мягкие подушки, шёлк, запах благовоний — всё это было чужим, как сон не своей головы. Она легла прямо в одежде. Не потому что не хотела раздеваться — потому, что смысл слова «хотеть» утонул в бесконечной боли.

Она закрыла глаза — и тишина сомкнулась над ней. Тишина была тяжёлой. Слишком тяжёлой, как камень в основании пирамиды, обещающий похоронить под собой. Мысли не текли — скрипели в голове, будто их приходилось двигать вручную.

Он прав? Гарри стал чудовищем? Могу ли я ему помочь? Могу ли я помочь себе? Гермиона пыталась найти любую мысль-опору. Но все было тщетно. Оставались лишь бесконечные вопросы, на которые не было ответов. Слова снова и снова всплывали в голове. Как заевшая пластинка с одной песней: «Ты слабее нас, Грейнджер. Потому что ты любишь».

Когда Малфой это сказал, она не нашла, что ответить. Сейчас — тоже не находила. Слова больше ничего не решали, хотелось просто бессвязно кричать, выть в пустоту. Девушка не выходила сутки, не ела, не пила. Не спала, просто лежала, глядя на потолок, где в камне были высечены лица богинь: Исида, Хатор, Бастет.  Их не интересовали её муки; они были древними наблюдателями, чуждыми человеческим трагедиям. Сейчас Гермиона Грейнджер была не воительницей, не искусной ведьмой, не той, кто выживала в битвах и находила ответы на сложные вопросы. Она была девушкой, чьи друзья шли в Азкабан по приказу человека, теплую память о котором она когда-то носила в сердце. Ведьма всегда чувствовала ответственность за Гарри, за Рона, за их жизни и здоровье. Разгребать то, что наворотили ее друзья было чем-то естественным. Сейчас она просто не знала, что делать. Она потеряла их. Как будто последние нити, связывающие их судьбы оборвались.

Когда время потеряло очертания, появился звук. Очень лёгкий, едва заметный шорох маленьких стоп. Пыль вышла из тени и остановилась у кровати.

— Грязнокровка должна поесть, — сказала она тихо, но упрямо. — Хозяин велел.

Гермиона повернула голову к источнику звука. Губы были сухими, голос — едва слышным.

— Уходи.

Пыль замерла, её большие глаза светились в полумраке как две большие голубые планеты. Маленькие ручки потянулись к лицу ведьмы.

— Хозяин велел… чтобы Мисс жила.

— Я… не могу. — Она отвернулась. — Просто не могу.

Спорить не было сил. Даже злиться не было сил. Она забрала пару книг из его библиотеки. Но он — взял у неё больше. Он забрал то, чем она была.

Малфой пришёл на рассвете. Его голос прозвучал не из коридора — он стоял под окном, там, где магия богинь не впускала его внутрь.

— Грееейнджееер, выходи. Это были просто слова без раздражения и лишних чувств. Он бы так в школе напоминал о следующем уроке Зельеварения своим одноклассникам. И что самое отвратительное, он звал так уверенно, как будто даже мертвые должны были воскреснуть от одно звука его голоса.

В ответ — молчание.

— Впусти меня. Или выйди сама.

Снова тишина. Он тяжело выдохнул, и в его голосе появились сухие металлические ноты:

— Если ты собираешься тут умереть, мне придётся взламывать защиту этого крыла. Уговаривать тебя не собираюсь, это ниже моего достоинства.

Она закрыла глаза. Губы дрогнули. Повисла долгая и неприятная пауза со вкусом непробитых слез.

— И ещё. — Теперь его голос стал почти ленивым, но пренебрежительно резким. — У меня нет ни малейшего желания вытаскивать твой труп из постели Клеопатры. Это было бы… нелепо символично.

Эта фраза — жестокая, грубая — почему-то прорезала туман в ее голове. Ведьма почти представила с каким отвратительно самодовольным видом он там стоит и говорит это ей.

Хватит!

Гермиона села. Не потому, что он её позвал. Это была попытка доказать самой себе - она не сломалась. Несмотря на всю убивающую боль, она Гермиона Грейнджер и ее не сломить так вот просто. Она справится, она не сдается!

Шторы колыхнулись, впуская в комнату утренний свежий воздух. Девушка, укутанная в одеяло подошла к окну и увидела ненавистную фигуру. Малфой стоял у её окон так, будто разговаривал с рабом, как всегда с подчеркнутым доминированием. Руки в карманах брюк, спина идеально ровная, взгляд прямой и холодный. Конечно, он всегда так держался. Граница между волшебниками мерцала золотистым светом — магия женского крыла не пустила бы его, даже если бы он умолял.

Но он не умолял.

— Подъём, Грейнджер. — Его голос стал ровным, почти нейтральным. — Ритуальный цикл ждёт.

— Я не выйду, — прошипела она, поправляя одеяло, как царскую мантию из горностаев.

— Потрясающе, — откликнулся он холодно. — Ты скорбишь по монстру в очках, но готова оставить нас гнить под печатью? Великолепная мораль.

Она сжала руки. Мерзко скребло внутри от каждого упоминания о Гарри. А от Малфоя это звучало вдвойне больнее. Как яд василиска, убийственный холод расползался по телу, заставляя действовать.

— Поттер… не монстр.

— Прими уже, Поттер — монстр, — сказал он просто. Бросая факт ей в лицо. — Как мой отец. Как я. Разница лишь в том, что ты продолжаешь нянчить своего монстра, будто любовь — это защита.

Он шагнул ближе к границе, и линия из света дрогнула предупреждая названного гостя.

— Мы не в сказке, Грейнджер. Здесь выживает тот, кто выбирает себя. Остальные умирают.

Она вдохнула — слишком глубоко для сдавленной горем груди. Какая же у него простая мораль, слизеринская, прямолинейная, беспощадная. Как же было бы лего жить по таким правилам, но она не умела, не могла.

— Что тебе нужно?

— Чтобы ты перестала притворяться мёртвой и начала работать. — Он говорил не как союзник, скорее как командир. — Нужно готовить чаши: кровь, вино, воду Нила.

И добавил:

— И ещё вернуть мне клинок Гора.

Гермиона дрогнула под натиском его пронизывающего до костей взгляда. Кинжал всё это время был у неё в сумке. Она схватила его в тот день, когда ворвалась на остров… когда Малфой собирался убить её.

Гермиона, сама того не зная, сорвала ритуал. Она перевернула всю свою жизнь, как полку с учебниками. И сейчас этот напыщенный гад стоял под ее окнами и выворачивал на изнанку остатки ее растоптанных чувств. Гермиона сморщилась. Почему-то так хотелось сделать ему больно, заставить почувствовать хоть что-то. Запустить ему в голову антикварную вазу или мраморный бюст Исиды. Но здравый смысл обнял ее растревоженное сознание. И она не нашла ничего лучше, чем встать в позу.

— Он теперь мой, — сказала она глухо.

— Нет, — поправил Драко. — Он принадлежит тому, кто способен довести дело до конца. — Его взгляд стал темнее. — А ты ведёшь себя как трусиха.

Она сжала кулаки, впервые за сутки почувствовав хоть что-то, кроме разъедающего горя. Этот человек умел выводить ее из себя. Как же просто ему удавалось разжечь фитиль гнева. Было не легко держать эмоции под контролем, особенно сегодня. Пустота как коррозия просачивалась в теплые воспоминания и разъедала болью тело и душу.

— Я имею право на чувства и скорбь.

— Ты помешала ритуалу. Ты сорвала баланс. Сейчас мы расплачиваемся за это. — Он легко пожал плечами. — Так что верни мне клинок. И начнём.

Ведьма ощетинилась как Норвежская Хвосторога. Ярость наконец вернула ей кости и кожу. Она сделала пару глубоких вдохов в попытке удержать все, что она хотела прокричать прямо в его лицо. Сжала кулаки, разжала, снова выдохнула через расширившиеся ноздри.

Малфой молча ждал все там же, все с тем же непроницаемым видом. Ему удавалось выводить на эмоции других, при этом самому держаться так, как подобает аристократу. Небрежно засунув руки в карманы идеально сидящих на нем брюк, Драко всматривался в полупрозрачную ткань занавесок. Он был уверен — Гермиона выйдет сегодня. Потому что он так решил. Драко привык, что рано или поздно все в этом мире прогибается под натиском его воли. И эта ведьма была не исключением.

— Показывай.

Он приподнял уголок губ, довольный результатом.

— Ритуальный зал. — Пауза. — И если ты думаешь, что я пришёл умолять, ты всё ещё не поняла, кто я.

Гермиона стиснула зубы.

— Двадцать минут, — сказал Малфой, уже отступая в сторону колоннады. — Ритуальный зал.

Он не стал ждать ответа. Шаги удаляли его силуэт быстро и ровно — так уходят люди, не сомневающиеся, что за ними последуют.

Гермиона осталась одна. Комната вдруг показалась слишком тесной. Воздух — тяжёлым, неподвижным. Она медленно подошла к зеркалу, будто проверяя, действительно ли всё это происходит с ней. Отражение ответило честно.

На нее смотрела девушка: растрёпанная, глаза красные от слёз, кожа бледная, почти прозрачная. Ведьма скинула с плеч одеяло. Платье, обещавшее удачные переговоры все еще было на ней. Захотелось его сорвать и отмыться от всего того, что случилось вчера. Но вот лицо, отражавшееся в зеркале было не изменить. Страдание было не выражением — оно было высечено, как след удара по камню. В подобном виде нельзя выходить. Нельзя показываться ему. Такие люди не прощают слабость, они добивают. Нельзя доставлять ему удовольствие своим поражением. Да, ей было больно. И он это знал. Гермиона понимала, что невозможно скрыть последствия вчерашнего потрясения. Она не умела так легко прятать эмоции под толстую броню, как это играючи делал Малфой. Но оставаться в комнате не имело больше смысла. Малфой был прав, как бы это не хотелось признавать. Пока было неизвестно, как им удастся снять Печать Фараона с острова, но бездействие точно не способствовала решению проблемы. Непослушными руками девушка умыла лицо холодной водой, провела пальцами по волосам, выпрямила спину. Дыхание постепенно выровнялось, но мысли не отпускали.

Они были слишком тревожными.

Малфой всегда выглядел безупречно — даже тогда, когда мир вокруг рушился. Даже сейчас. И это выводило из себя. Это вынуждало ее вспоминать причины, заставлявшие непроизвольно морщить нос при каждом появлении слизеринца еще во времена Хогвартса. Слишком самоуверенный, слишком элегантный. Очень много «слишком».

Гермиона громко фыркнула и продолжила зачесывать волосы в высокий хвост. А мысли тем временем снова вернулись к анализу: 

Бывает ли этому непробиваемому мерзавцу больно?

Конечно ему было больно и не раз. Его отец все равно что мёртв. Мать — в заточении. На последнем курсе Волдеморт захватил их родовое поместье. И одним богам известно, что происходило за теми величественными стенами. Наверняка Люциусу приходилось платить не малую цену за все провалы. А его сын все это видел, был частью этого безумия.

Мысль задела неожиданно остро, порождая почти сочувствие. Почти. Ненависть возвращалась быстрее. За всё, что он сделал. За то, что продолжал делать. За жестокость, которую он называл необходимостью. Гермиона не понимала его. Не понимала, как можно так глубоко прятать эмоции и при этом оставаться живым.

Зеркало больше не показывало плачущую девушку. Только ведьму, которая знала цену каждому шагу, дающемуся сквозь стиснутые зубы, заглушая боль. Душ помог смыть остатки слез с глаз. Легкий макияж придал коже здоровый цвет. 

Когда она вышла в коридор, времени оставалось ровно столько, сколько требовалось на неспешную прогулку до Ритуального зала.

————-

Ритуальный зал находился в самом сердце поместья — словно под его рёбрами. Коридоры особняка вились не как дороги, а как сосуды, и Гермиона чувствовала приближение темной магии заранее: воздух густел, тяжелел, становился вязким на вдохе, неестественно холодным на выдохе.

Двери раскрылись неохотно — не из гостеприимства, а из уважения к тому, кого комната считала жертвой, дарованной неизбежностью.

Внутри стояли чаши: чёрный кварц, зелёный серпентин, красная яшма, тяжёлые золотые ободки, рисунки и руны. Следы старой крови на камне выглядели как сеть высохших вен — древних, как само заклятье, произнесенное не раз в этих стенах.

Малфой не стал терять времени. Он начал распоряжаться, как только ведьма ступила за порог зала. — Вино — сюда.

Он указал на правый сектор круга.

— Вода Нила — в левый ряд. — Кровь — в центральный круг. - Как всегда — приказы, не просьбы.

Гермиона почувствовала, как уголки губ непроизвольно поджимаются. Конечно, девушка не рассчитывала услышать извинения или хоть что-то напоминающее сожаление о случившемся вчера. Он говорил так, будто вошедшая ведьма была частью инструментария, его собственностью, которой он в праве распоряжаться.

Вместо какой бы то ни было реакции на его указания, девушка опустилась на колено у алтаря, проверяя руны. Любопытство возобладало над гордостью. Девушка вступила на новую, неведанную территорию. Ей хотелось узнать больше о запретных ритуалах, которые этот психопат творил здесь.

— Вино и воду где возьмём? — её голос выдал интерес к происходящему. И это не ускользнуло от Драко, он с любопытством взглянул на ведьму, все еще стоящую на коленях у алтаря.

— Всё уже есть. Нужно только поднять из подвала.

Он скользнул взглядом по её сумке — быстро, цепко, будто вскрывал её заклинанием. Он всё ещё был зол. Все еще не мог простить ее проникновение в его Библиотеку. Если Драко Малфой вообще знал, каково это прощать. Гермиона поднялась, оперевшись на каменный алтарь и случайно зацепила рукавом оду из чаш. Артефакт недовольно звякнул. Драко резко врезался в девушку недовольным взглядом.

— Ты стала невнимательной, — бросил обвинения юноша, расставляя свечи, пока она выравнивала золотой ободок чаши.

Гермиона не ответила, слишком занятая изучением рисунков на ритуальном столе. Провела пальцем по высеченной линии, стирая пыль.

— Это не похоже на тебя, — продолжил он. — Обычно ты держалась лучше. Раньше…

Слова задели, она не подняла головы. Но это «раньше» прозвучало как что-то запретное, как то, что нельзя произносить вслух. Это было признанием их совместного прошлого. Того, что их миры уже пересекались и имели общие дороги. Гермиона поймала это, но отбросила, как что-то лишнее, не существенное.

— Мы здесь не для анализа моего состояния, — сказала она. — Или ты решил принести извинения таким способом?

Он усмехнулся — едва заметно, но явно с удовольствием. 

— Ты вторглась в мою Библиотеку, — сказал он спокойно. — Без допуска и без разрешения. Что ты ожидала в ответ? Аплодисментов? - Пауза. — Я обозначил границу.

Она поднялась, взяла одну из чаш, взвешивая её в ладонях. Обида, боль — вот что Гермиона чувствовала сейчас. Но удержав порыв выплеснуть это наружу, ее рука лишь поставила чашу на каменную поверхность алтаря, и девушка отвернулась от прожигающего дыру в ее переносице взгляда.

— Ты сыграл на моих чувствах, — сказала она. - Это не делает тебя победителем, лишь показывает, как низко ты готов опуститься. Все равно, что гордиться убийством спящего врага.

Голос не дрогнул, она была довольна.

— Как лицемерно обвинять других в своей неспособности достойно держать удар. , — поправил он челку у виска. — Но, признаться, я ожидал большего сопротивления даже от тебя.

Малфой сократил дистанцию, внимательно наблюдая за тем, что именно делает с чашами ведьма.

— Гриффиндорцы же славятся своей храбростью, — добавил с коварной улыбкой Драко, когда она снова схватила ту же чашу. — Удивительно, как легко оказалось размазать всю эту вашу хвалёную стойкость.

Её пальцы дрогнули. Всего на секунду. Она сделала вид, что поправляет складку мантии. Малфой хотел вновь дернуть за те же струны ее препарированной души.

— Ты разочарован? — спросила она, все еще держа фокус на ритуальном столе.

Гермиона чувствовала, как он смакует этот момент, как он пытается снова залезть ей под кожу своим холодом. От чего становилось неуютно, если в Ритуальном зале вообще могло кому-то быть уютно. Но сегодня уже было не так больно. В конце концов, невозможно вырвать сердце из груди дважды.

— Скорее… я скорректировал ожидания, — ответил он. — Ты слишком привязана. Это делает тебя предсказуемой.

Гермиона много думала прошлой ночью обо всем, что он произнёс вчера так легко. О том, как аккуратно выбирал слова, как смотрел, как держал руки.

— Ты называешь это силой, — гордо подняла подбородок ведьма. — А я — пустотой. Ты всего лишь оболочка того, кто когда-то был человеком. В этом огромная разница между мной и тобой, Малфой.

Он взял одну из черных чаш и громко опустил на каменный стол. Камень тихо звякнул.

— Эмоции — роскошь, — сказал он равнодушно. — Я не могу себе это позволить. И я бы советовал тебе последовать моему примеру. 

Хмыкнув, девушка не заметила, как рассматривает его лицо, чуть внимательнее, чем собиралась. Отец мёртв. Мать в заточении. И он всё ещё стоит ровно. Эти мысли снова калейдоскопом разнеслись по ее нервам, щипая их словно струны. Еще немного и она бы точно могла услышать грустную мелодию. Сочувствие? Совсем нет, скорее раздражение. Еще больше раздражения. 

— А я не хочу отказываться от роскоши, сожалений и эмоций, — выдохнула девушка почти в лицо волшебника, стоящего уже почти вплотную к ней.

Он не ответил на этот гневный выпад, лишь сложил руки за спину и наклонился так, чтоб его глаза оказались на одном уровне с взбешенной ведьмой. Затем повел носом в сторону указывая: — Клинок — на стол.

Гермиона не пошевелилась. — Сначала подвал, — не хотела соглашаться она. — Ты вроде говорил, что вино и вода Нила именно там?

Драко кивнул. Не сдаваясь, но принимая к сведению ее неуступчивость. Подвал оказался тронным залом для бочек и бутылок. Деревянные полки уходили вверх, теряясь в тёмных сводах; в нишах стояли колбы Огневиски, кувшины с мёдом, запечатанные сосуды с густыми винами Нила. Здесь пахло дубом, временем и сладкой гнилью старых погребов.

— Ты хранишь алкоголь… как артефакты, — пробормотала девушка то ли в качестве упрека, то ли с удивлением.

— Потому что могу, — ответил он. — И потому что красное вино полезно для крови.

Она не поняла — он шутит или, как всегда, говорит правду так, что звучит как насмешка.

Драко указал на бочки:

— Эти две — к чашам. И те — с водой.

Гермиона подняла их одним движением палочки — и туманное эхо магии поползло по стенам погреба, словно древние символы в камне открывали глаза и жадно вбирали в себя остатки заклинания.

Разлить вино и воду по чашам было делом не хитрым. Они быстро справились. Остался лишь один нюанс.  Клинок Гора все еще лежал в её сумке, как живое доказательство противостояния. Короткий, тяжелый, с лезвием цвета черной бездны - идеальное оружие для убийства. Гермиона помнила каждую деталь этого опасного предмета - острие, которым Драко должен был вспороть ей грудь семь дней назад.

Тогда она спаслась. А теперь — платила за это вынужденным соседством с Пожирателем Смерти и помощью в его темных делах.

— Верни, — сказал он негромко. — Нам он нужен.

Его голос был ровным, но вгляд — слишком пристальным. Словно он оценивал не вероятность получить обратно клинок, а возможность получить им в голову.

Гермиона открыла сумку. Пальцы дрогнули не от страха — от того, как давила магия этого предмета. Рука ощущала неприятное жжение даже через защитные чары, заключившие артефакт в силовую сферу. Она положила кинжал на стол и сняла защиту. Малфой коснулся рукояти — и клинок ожил. Золотые ободки чаш дрогнули, будто узнавая старого хозяина.

— Теперь — кровь, — сказал он.

Его рука занесла клинок над правам запястьем ведьмы. Гермиона вдохнула глубоко, как перед шагом в пропасть. Пальцы, покрытые белоснежными бинтами аккуратно сдавили ее предплечье, задирая рукав мантии. Черное лезвие скользнуло по оливковой коже.

Чёрные чаши получившие кровь ведьмы загудели низко, густо. Зверь наконец почувствовавший добычу. Вода в зелёных зашевелилась. Вино вспыхнуло рубиновым огнём.

Мир сжался в точу света. И… исчез. Каменный пол встретил её затылок. Малфой выругался — тихо, но резко, как будто кто-то ударил его по колену. Он попытался поднять её простым левитирубщим заклинанием, но магия сорвалась, пальцы дёрнулись от боли в связках и коже. Было все еще рано для использования магии, как он и предполагал. Волшебник стиснул зубы и взял её на руки, тихо выругавшись. Гермиона была лёгкой, слишком лёгкой — и это почему-то разозлило его сильнее всего.

— Не смей, — прошептал он острову, ритуалу, судьбе — кому угодно, только не ей. — Не смей умирать сейчас.

Он нес её долго. Или ему так показалось. Дыхание каждого зала ловило на себе её слабый пульс. Кровь каплями падала с безвольно болтающейся кисти в такт шага, обазначая пройденный путь. Драко не обратил внимание, как пол жадно вбирал в себя красную случайно подаренную влагу.

В Восточное крыло он не пошёл — туда не пустили бы ни стены, ни богини без приглашения Гермионы. Поэтому Драко повернул в противоположную сторону — туда, где магия была мужской, строгой. Где воздух пах железом и нагретым камнем, а стены были отшлифованы сухим ветром пустыни.

Двери его покоев распахнулись сами, приветствуя хозяина. Он уложил бесчувственную девушку на свою кровать — широкую, с высоким изголовьем, с тёмными простынями цвета угля.

Ведьма содрогнулась всем телом — крошечным движением, каким дрожит человек, которому впервые за долгое время ощутил тепло.

Малфой стоял рядом, словно не знал, куда деть руки. Потом коротко выдохнул:

— Ненавижу драму.

Он присел на край кровати. Её рука лежала на простынях — тонкая, бледная, с кровоточащим порезом. Тонкие пальцы легли на запястье, проверяя ее пульс. Кожа была холодной.

— Ты должна есть, — сказал он недовольно. — Должна быть сильной.

Прозвучало это не как забота, как требование. Юноша разорвал бинты зубами, обмотал её руку — осторожно, но уверенно, как человек, которому приходилось перевязывать раны куда хуже. Пахло льном, кровью, и чем-то его — тёплым, терпким. Гермиона в полубреду вдохнула глубже. И ей стало спокойно. Странно спокойно. Она потерла тыльной стороной ладони нос и размазала кровь по лицу.

— Великолепно, — пробормотал Малфой. — Даже умирать ты умудряешься неэстетично.

Он затянул бинт туже, внимательно проверил качество проделанной работы. Аккуратным движением стер кровь с ее носа.

— Глупо, — тихо добавил он. — Даже для тебя.

Её губы едва шевельнулись.

— Гарри…

Он замер. Опять это имя. Как же его раздражало постоянное присутствие в жизни этого вездесущего Поттера. Даже тут, на уединенном острове очкарик протягивал свои щупальца как гигантский кальмар.

— Очень вряд ли, — сказал он низко. — Ты не спасёшь его. И он не спасёт тебя.

Драко держал её руку так, будто проверял пульс.

— Ты — в моём доме, в моей кровати. И будешь делать то, что я скажу. - Голос опустился почти до хищного шепота. - Печать не ждёт твоей скорби.

Гермиона провалилась в мягкую темноту. Впервые за несколько дней она спала так спокойно. Просто тепло, тишина, сон. Потому что рядом был кто-то: не защитник, не друг, не любовник - просто человек. Этого оказалось достаточно, чтоб почувствовать себя не так одиноко. ⸻

Она проснулась от необычного запаха. Он был ей не знаком. Совсем не запах её покоев, в этом ведьма могла быть уверена.

Она открыла глаза. Потолок из серого камня с резьбой был первым, что она увидела. Воины и фараоны, смотрели сверху с холодным презрением. Какого Мерлина, она тут делает? И где? Пахло льном, папирусом, солью с моря и мужчиной. Гермиона рывком села — и зашипела от боли в руке.

— Медленно, — раздался сбоку знакомый голос.

Малфой стоял у окна, босой, со свежими бинтами на груди. Он не обернулся, предпочел продолжить изучение рисунка на старом папирусе.

— Тебе нужно есть. Через час Пыль принесёт еду. Съешь всё. Потом — вернёмся к рунам.

Она молчала. Драко повернулся, неудовлетворенный отсутствием реакции на его слова. В его внимательных и слегка усталых глазах мелькнуло что-то… странное.

Как будто он проверял: жива? Его взгляд едва скользнул по ней, прежде Драко отвернутся к письменному столу, опустил папирус. Ведьма закрыла лицо руками, стараясь прийти в себя и вспомнить, как она здесь очутилась.

— Грейнджер, — будто прочитав ее мысли прояснил картину происходящего Малфой, открывая дверь. — Не делай выводов. Ты оказалась в моей кровати, потому что у меня не было другого выбора.

Волшебник остановился на пороге. Половина лица была в тени.

— И не думай, что если ты уснула спокойно — это значит, что мир стал безопаснее.

Он задержался секунду — слишком короткую, чтобы можно было разглядеть его лицо.

— У тебя удивительная способность притягивать неприятности. Постарайся не убить себя до тех пор, пока Печать не разрушена.

Дверь закрылась.

Гермиона сидела в его постели в его запахе, в его тишине. Девушка осмотрела аккуратно наложенную повязку на запястье. Рана явно была не смертельной и даже не опасной. Но он наложил бинт. Неужели это забота? Скорей всего Малфой не хотел, чтоб Грязнокровка запачкала его простыни.