Тень, ставшая Светом

Ещё до свадьбы Каэла и Лусии Элис всё же смогла убедить императора дать ей время подготовиться к учёбе. И с ней понемногу возилась то Лусия, то Каэл, то горничные, годами служившие во дворце. Первый учебный день начался еще до рассвета сразу после сводьбы. В покои к Элис вошла женщина, чей вид заставил Свету внутренне сжаться. Мадам Орлен, главный наставник по этикету, была живым воплощением строгости. Ее темное платье не имело ни единой складки, а лицо, испещренное морщинами, казалось, никогда не знало и тени снисхождения. — Ваше сиятельство, — ее голос прозвучал сухо и безжизненно. — Время не ждет. Начнем с осанки. Плечи назад. Подбородок выше. Представьте, что вас подвесили за макушку на невидимой нити. Теперь пройдитесь. Нет, не так! Это походка перепуганной мыши, а не будущей императрицы! Каждый шаг должен быть величавым, словно вы шествуете по тонкому льду над пропастью. Снова! Час за часом Света отрабатывала простую ходьбу, повороты, приседания в реверансе. Ее мышцы горели, спина затекла. Мадам Орлен была безжалостна, ее холодные пальцы без предупреждения впивались в плечи или спину, выправляя малейший изъян. — Руки, ваше сиятельство! Они не должны висеть плетьми. И не сжимайтесь в кулаки. Легкость! Изящество! Представьте, что держите мотылька. Не сожмите, но и не дайте улететь. «Лучше бы я держала вашу шею», — мрачно промелькнуло в голове у Светы, но вслух она лишь молча кивнула, чувствуя, как капли пота скатываются по вискам. Следующим был виконт Торренс — магистр истории, сухонький старичок, чьи глаза горели фанатичным огнем, едва он начинал говорить о прошлом. Он обрушил на нее водопад имен, дат и событий, от легендарного основания империи до мрачных деталей падения династии де Вигор. — …и потому, ваше высочество, вы не должны путать первенство во времени с различием в предназначении. Магистр Торренс говорил размеренно, его голос был спокойным и глубоким, словно течение большой реки. Он прошел вдоль стены, где висела карта известного мира, и указал указкой на далекие от Вирдии земли. — Взгляните. Святые государства разбросаны по свету, словно драгоценные камни, и у каждого — свои грани. Королевство Салюсия, первое из нас… Они спасли мир через милосердие. Когда бушевал Великий Мор, дева Элеонора и король Валериан стали светочем надежды, а богиня Гигея даровала им исцеление. Это был подвиг духа. Он перевел указку на центр карты, на обширные земли Империи Вирдия. — Но когда мир столкнулся с Нашествием чудовищ, молитв стало недостаточно. Нужна была сталь. Наш основатель, сэр Бран, был простым рыцарем, который объединил разрозненные земли не ради власти, а ради выживания. И в самый темный час битвы, когда казалось, что людское войско падет, Ликор обратил на него свой взор. Магистр остановился и посмотрел прямо в глаза Элис, подчеркивая важность момента. — Легенды гласят: Бог Зверей и Защиты даровал Брану свою мощь. Но Бран не забрал её себе. Через свою волю, словно через призму, он распространил божественную защиту на каждого солдата своей армии. Их доспехи стали крепче скал, а дух — яростнее дикого зверя. Они выстояли там, где другие погибли бы мгновенно. Торренс сделал паузу, давая Элис записать. — Лишь после победы, на поле, усеянном телами врагов, Ликор спустился вновь и вручил Брану Скипетр — символ того, что отныне этот дар защиты закреплен за его кровью навечно. Мы… Вернее, император Бран де Вигор и его потомки, — магистр на мгновение запнулся, и тень скользнула по его лицу при мысли об истребленной семье, — стали щитом этого мира, леди Элис. И потому, оберегая всех, мы единственные, кто возвел храмы всем пятерым Богам. Наша вера — это купол, укрывающий всё живое… Так Света узнала о первом императоре-рыцаре, сэре Бране с земель Вигор, расположенных в скалистой местности. После обеда, едва успев проглотить несколько кусочков пищи, ее ожидал лорд-канцлер с основами права. Тяжелые фолианты, испещренные уставными, почти нечитаемыми буквами, вызывали тошноту. Она понимала общий смысл, когда канцлер монотонно зачитывал вслух тот или иной закон. Но стоило ей попытаться прочесть его самой, стройные строки начинали расплываться, буквы плясали перед глазами, сливаясь в нечитаемые узоры. Она узнавала отдельные слова, интуитивно схватывала смысл целого абзаца, но глубокое, осмысленное чтение, требующее распознавания каждой литеры, было ей недоступно. Это был язык, который она «знала» магическим, поверхностным образом, но не учила и не понимала его структуры. — …ваше высочество. Это фундамент, — проскрипел канцлер, перелистывая плотную страницу. — Имперский Кодекс. Статья Вторая. «О незыблемости доменов и условиях отчуждения». Он разгладил пергамент ладонью. — Запомните: право собственности рода на землю священно, пока священна верность рода. Мы не варвары, чтобы отбирать замки по прихоти. Канцлер поднял палец, акцентируя внимание. — Однако есть граница. Вспомните дело барона Ульриха. Он утаил доход с новой золотой жилы. Это алчность, нарушение налогового уложения, но не измена. Поэтому Ульрих сохранил титул и замок, но мы наложили арест на его торговлю и оштрафовали. Это — воспитание. Голос канцлера изменился, стал тише и как-то глуше. Он нервно дернул воротник, словно тот стал ему тесен. — Но есть иная статья. Статья об измене государству. В таком случае вступает в силу закон о полной конфискации, а иногда и закон о стирании имени. Он запнулся, отвел взгляд в сторону окна, избегая смотреть на Элис. — Ярчайший… и самый трагичный пример — это… кхм… сам Дом де Вигор. Предыдущая династия. Канцлер замолчал, подбирая слова, чтобы не сболтнуть лишнего. Тема была опасной, как хождение по тонкому льду. — Когда их правление было признано… пагубным для Империи, и Совет Знати, вместе с Храмом, объявил о низложении… они потеряли не просто корону. Согласно Второй Статье, их родовые земли, Вигор, были возвращены в лоно государства. Ибо тот, кто не может сберечь Империю, не имеет права владеть и клочком её земли. Впрочем, стоит отметить, что кара коснулась лишь виновных. Их родственники, даже ближайшие, не пострадали. Элис почувствовала, как повисло напряжение. Канцлер явно спешил уйти с этой темы. — Прочтите следующий абзац, ваше высочество, — торопливо проговорил он, тыча пальцем в книгу. — Пункт о престолонаследии. Это касается вас лично. Света опустила глаза на текст. — «Титул и земли... переходят... к первенцу...» — начала она, щурясь. Смысл всплывал в голове — мальчики, потом девочки. — Читайте точно! — неожиданно резко перебил канцлер, возможно, скрывая собственную нервозность после упоминания де Вигоров. — Там сказано: «Переходят к старшему сыну. И лишь в случае полного пресечения мужской линии — к дочери, при условии принесения ею Большого Оммажа». Света застыла. Она понимала суть: «если парней нет, правлю я». Но эти крючки и закорючки — «пресечение», «Оммаж» — расплывались перед глазами чернильными кляксами. Она видела смысл, но была слепа к букве закона. — Я... здесь написано слишком витиевато, — пробормотала она, чувствуя, как холодеют ладони. Как она собирается править, если не может прочесть условия собственного воцарения? И как она может быть уверена, что с ней не поступят так же, как с де Вигорами, воспользовавшись какой-нибудь мелкой припиской в этом проклятом тексте? Вечером, когда последний учитель покинул ее, Света сидела в своем кабинете, уставившись в потрескивающие поленья в камине. Гора свитков на столе казалась ей насмешкой. Она взяла один из них, простейший указ о налогах, и снова попыталась вчитаться. «…на каждую голову скота…» — она знала, что это значит. Но слово «голову» распадалось на странные, не связанные между собой символы. От бессилия и отчаяния у нее навернулись слезы. Она швырнула свиток на пол и, опустив голову на стол, зарыдала. В дверь постучали. Света резко вытерла лицо. — Войдите, — прохрипела она. На пороге стояла Лусия. Ее белые одежды казались призрачными в сумраке комнаты. — Я видела, как горят огни в твоих покоях. Можно? — спросила она мягко. Света лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Лусия подошла, ее взгляд скользнул по разбросанным свиткам, по испещренному неудачными попытками письма пергаменту, задержался на ее заплаканном лице. — Тяжелый день? — тихо спросила она, садясь рядом. — Я не могу читать, Лусия, — выдохнула Света, и голос ее снова предательски дрогнул. — Я понимаю, когда кто-то говорит. Но эти буквы… они для меня просто узор. Я не могу их расшифровать. Как я могу править, если я… если я функционально неграмотна в этом мире? Лусия внимательно посмотрела на нее, и в ее глазах не было ни осуждения, ни удивления, лишь глубокое понимание. — Давай я помогу, — предложила она так же тихо. — Тайно. Никто, абсолютно никто не должен знать. Считай это… дополнительными уроками. Не от наставника к ученице, а от друга к другу. Она пододвинула к себе свиток и ткнула пальцем в начало строки. — Начнем с самого начала. С азов. Как и прежде. И Света доверилась. Так начались их тайные вечерние занятия при свечах. Лусия, с безграничным терпением, заново учила ее читать. Оказалось, что интуитивное понимание языка было своеобразным костылем, данным ей при вселении в это тело. Теперь же ей приходилось заново выстраивать в мозгу нейронные связи, учась связывать графический символ со звуком, а звук — с конкретным смыслом. Это было мучительно трудно и отнимало последние силы. Но Лусия не торопила ее, не раздражалась и не смеялась над ошибками. Иногда она приносила с собой сладости, и они прерывались на короткие чаепития, во время которых говорили не об учебе, а о пустяках. — Однажды душа в этом теле уже смогла выучить наш язык, — говорила Лусия ободряюще в одну из таких пауз. — Сейчас ты просто осознаешь этот процесс, проходишь его заново, но уже с пониманием. Это даже лучше. В конечном счете, ты будешь понимать не просто общий смысл, а каждое слово, каждую букву, которые читаешь. Это даст тебе настоящую силу. И чудо начало происходить. Медленно, болезненно, но верно. Буква за буквой, слог за слогом, мир письменности начал открываться перед Светой. Это было похоже на волшебство. Там, где раньше был лишь хаотичный, пугающий узор, теперь начали проступать знакомые очертания, складываться в слова, фразы, целые предложения. Ее собственная, настоящая грамотность начала медленно, но верно прорастать сквозь магический «костыль», дарованный ей при воскрешении. Тем временем, в ее жизни произошло еще одно судьбоносное событие. Однажды утром император Аларик вызвал ее к себе в кабинет. Стол, как всегда, был завален свитками и картами. — Трон не может стоять на одном лишь чуде, — произнес он, не глядя на нее, а изучая бумаги на столе. — Для простого народа ты — посланница Богов, живая надежда. Но для Древних Родов, заседающих в Совете, ты — чужачка. Выскочка, угрожающая их порядку. Он наконец поднял взгляд. В его глазах не было тепла, только холодный расчет политического игрока. — Я не позволю этим волкам растерзать тебя только потому, что твой герб слишком молод. Дерево без глубоких корней валит первый же шторм, а твоему имени пока не хватает веса, чтобы устоять перед их напором. Он сделал паузу, давая ей осознать шаткость ее положения. — Мы вынудим их склонить головы перед традицией, которую они сами чтут больше жизни. Я намерен официально удочерить тебя. Ты должна стать моей дочерью и наследницей не только по духу, но и по закону. Моя кровь и моя история станут твоим щитом, пока ты не отрастишь собственные зубы. Света молчала, переваривая эту информацию. Это был умный, холодный, чисто политический ход. Но она понимала его необходимость. — А моя фамилия? Люмираль? — спросила она наконец. — И земли, что были пожалованы… В спешке событий я совсем забыла о них… Что с ними? — Фамилия останется с тобой, — кивнул Аларик. — Как символ твоего изначального происхождения и той жертвы, которую принесла виконтесса Элис. Ты будешь принцессой Элис Люмираль де Вигор. Что касается земель на северных рубежах… они остаются в твоем владении. Пока ты не достигнешь двадцати двух лет для коронации, ими будет управлять назначенный смотритель от короны. Доходы будут поступать в твою казну. Это устроит всех. — А после? — Это придётся решить тебе самой. Церемония удочерения была короткой и деловой, как и все, что делал Аларик. Она прошла в Малом тронном зале в присутствии высших сановников. На Элис было тяжелое, строгое платье цвета ночи, по которому змеилась серебряная вышивка. Эти цвета правящего рода делали её бледное лицо ещё более фарфоровым. Она произнесла несколько заученных фраз о почтении и верности. Аларик, в свою очередь, возложил на ее плечи тяжелую, символическую цепь с гербом империи. Его лицо оставалось непроницаемым. Все было кончено менее чем за полчаса. Следом, с разницей всего в несколько дней, состоялась церемония провозглашения наследницы. Это было куда более пышное торжество, призванное явить народу и двору новый символ надежды. В том же зале, где совсем недавно Каэл отрекся от престола, Света преклонила колено перед Алариком. Облаченная в тяжелый шелк цветов правящего дома — глубокого черного, расшитого серебряными нитями, — она казалась воплощением строгого величия. Темная ткань резко контрастировала с её бледной кожей, делая Свету похожей на драгоценную статую. Герцог опустил на её голову венец кронпринца. Это не был металл. Тяжелый, идеально гладкий обруч был выточен из цельного куска черного вирдийского кристалла — редчайшей породы, которую можно найти лишь в глубоких недрах Империи. Он не отражал свет факелов, а словно поглощал его, мерцая изнутри скрытой, пугающей мощью. — Да служишь ты империи верой и правдой, — провозгласил он, и его голос гулко разнесся под сводами, — и да обретет Вирдия в тебе достойную правительницу и надежду на светлое будущее! В тот же день, на торжественном приеме, Аларик объявил о другом своем решении. Он поднял кубок, призывая к тишине. — Принц Каэл де Вигор! — его голос прозвучал властно. Все взгляды устремились на молодого человека, стоявшего рядом с Лусией. — Несмотря на твое добровольное отречение, твой ум, знание дворцовых механизмов и преданность империи неоспоримы и неоценимы. Я назначаю тебя личным советником кронпринцессы Элис Люмираль де Вигор. Ты будешь ее глазами и ушами там, где ее собственный, еще неопытный взгляд не может сразу проникнуть в суть вещей. Твоим долгом будет направлять ее и ограждать от скрытых опасностей. Каэл вышел на шаг вперед и склонил голову. На его лице читалось не только согласие, но и искренняя готовность. — Я счел бы за величайшую честь, Ваше Величество, — сказал он ясно. — И клянусь служить кронпринцессе Элис Люмираль де Вигор верой и правдой. Для Светы это назначение стало неожиданной, но очень важной поддержкой. Каэл, свободный от давящего бремени верховной власти, оказался проницательным, ироничным и невероятно эрудированным собеседником. Он стал приходить к ней после официальных занятий, и их беседы за чашкой ароматного травяного чая стали для нее отдушиной. — Элис, не стоит всецело доверять заверениям маркиза де Аржи-Вигора, — говорил он как-то раз, развалившись в кресле с изяществом, присущим лишь аристократам с рождения. — Он улыбается, осыпает комплиментами, но его семья была тесно связана с культом. Не напрямую, конечно, но через торговые операции и брачные союзы. Он будет пытаться подкупить вас лестью или же шантажировать, если найдет слабину. А вот маркиза де Лансье… — он усмехнулся, — та, в чьей усадьбе ты когда-то начинала, честна до занудства. Скучновата, может быть не от мира сего, но если она даст слово, то сдержит его, даже если это будет стоить ей жизни. На таких, как она, и держится империя. Эти беседы помогали Свете оживить сухие исторические справки и генеалогические древа, наполнить их реальными людьми с их страстями, амбициями и страхами. Не менее сложно приходилось и женщине, которая считала её своей дочерью. Леди Анна, помещенная в роскошные, но чуждые ей апартаменты в восточном крыле дворца, чувствовала себя абсолютно потерянной. Всю свою жизнь она работала не покладая рук, а теперь ее дни были пусты и тягучи. Она не умела ни читать, ни писать, и высшая аристократия смотрела на нее с настороженным пренебрежением — как на выскочку-простолюдинку, волей случая вознесшуюся на недосягаемую высоту. Титул ей даровали тихо, буквально накануне коронации Элис, чтобы соблюсти приличия протокола. Теперь она звалась баронессой Анной Люмираль. Но эта звучная фамилия, полученная дочерью за подвиги, на матери сидела как дорогое, но чужое платье. Она пыталась наладить связь с «дочерью», но Света была погребена под лавиной занятий с утра до вечера. Их редкие встречи за чашкой чая были краткими и мучительно тягостными. Анна робко расспрашивала о делах, силясь понять новый мир своего ребенка, но безнадежно тонула в непонятных терминах. Света же, с темными кругами под глазами, пыталась быть внимательной, но ее мысли постоянно витали где-то далеко — в лабиринтах законов и бесконечных отчетах. Физическая и умственная усталость делали ее рассеянной, а чувство вины перед чужой матерью заставляло сердце сжиматься ещё сильнее. — Ты так изменилась, дочка, — как-то грустно сказала мать, глядя на нее задумчивым взглядом, пока они сидели в ее гостиной. — Стала такой… далекой. Серьезной. Словно между нами выросла стена. «Потому что я не твоя дочка, и эта стена — целые миры», — жгучее чувство вины и тоски пронзило Свету. Но она лишь заставила себя улыбнуться и положила свою руку на ее шершавую, иссеченную морщинами ладонь. — Просто я очень устаю, мама. Учусь с утра до ночи. Хочу быть… достойной доверия, которое на меня возложили. Оправдать ту ответственность, что возложили на нас боги. Однажды вечером, когда Света наконец-то уверенно, пусть и медленно, прочла короткий доклад о состоянии дорог в южной провинции без единой ошибки, к ней пришло озарение. Она вспомнила свои собственные мучения с буквами и ту радость, когда мир постепенно начал обретать четкость. На следующее утро, за завтраком, она неожиданно сказала: — Мама, а хочешь, я научу тебя читать? Баронесса Люмираль смотрела на нее с недоверием и даже легким испугом. — В мои-то годы? Да я и букв-то этих никогда не знала. Глаза уже не те, да и голова… — Не говори так, — твердо, но с бесконечной теплотой возразила Света, сжимая её натруженную ладонь. — Посмотри на меня. Ты вырастила меня, вложила в меня всё, что имела. Если я смогла раскрыть заговор Императора, если я смогла выучиться грамоте, будучи простой служанкой, а потом заново освоить всё это после того, как потеряла память... это всё только благодаря тебе. Она заглянула в уставшие глаза матери. — Благодаря тому стержню, который ты в меня вложила. Твоя сила позволила мне выстоять. Ты сильнее, чем думаешь, мама. Если я справилась, то только потому, что я — твоя дочь. Так что не наговаривай на себя. У нас всё получится. Согласие было получено с огромным трудом, но оно было получено. Так тайные уроки с Лусией сменились уроками с матерью. Света, сама едва освоившая грамоту, с огромным терпением и ласковостью, на которую только была способна, учила мать Элис. Это странным, необъяснимым образом сблизило их. Они сидели вдвоем в солнечной гостиной миссис Люмираль, отложив в сторону все церемонии, и Света водила пальцем по пергаменту, терпеливо объясняя азы. Женщина поначалу робела, путалась, злилась на себя, но постепенно азарт и желание понять мир, в котором теперь жила ее «дочь», взяли верх. У нее появилась цель, занятие, которое заполняло пустоту ее дней и давало чувство сопричастности. Да и Свете от этих занятий становилось немного легче. Эти моменты были её маленьким спасением в ужасе, что свалился на неё. Со временем баронесса Люмираль, к удивлению многих, начала потихоньку осваиваться. Ее простота и отсутствие аристократических замашек вначале отталкивали придворных, но потом некоторые стали находить в этом своеобразную прелесть. Она подружилась с пожилыми служанками из обслуги, которые поначалу робели перед «матерью императрицы», но потом, видя ее искренность и простоту, стали принимать ее за свою. Она нашла дорогу на дворцовую кухню, где удивляла главного повара, знатного гурмана, своими познаниями в простой, но сытной и вкусной народной кухне. Она нашла свое маленькое, скромное, но настоящее место в гигантском и бездушном механизме дворцовой жизни. Шло время. Света постепенно втягивалась в бешеный ритм своей новой жизни. Уроки этикета, истории и права уже не казались ей непреодолимой горой. Она все еще чувствовала себя самозванкой, чужой в этом теле и в этой роли, но панический, парализующий страх постепенно сменился глухим, привычным, ежедневным напряжением. Она смирилась со своей участью. Не приняла ее, не полюбила, но смирилась, как с хронической, неизлечимой болезнью. Она выполняла свои обязанности с холодной, отстраненной добросовестностью, находя странное утешение в самом процессе учебы и в мелких, но реальных победах, вроде самостоятельно прочтенного указа или удачно проведенной короткой аудиенции. Девушка стала намного реже вспоминать прошлую жизнь. Но не оставила её. Эти воспоминания перестали носить болезненный характер. Она ощущала лишь глухую ностальгию. И все же, в самой глубине души, тлела искра надежды. Она не оставляла попыток найти способ переложить это бремя на другого, более достойного кандидата. Она стала внимательнее изучать знать, присматривалась к аристократам на приемах, вслушивалась в советы Каэла, выискивая сильных, умных, честных людей, не запятнавших себя связью со старым режимом. «Может быть, — думала она, — со временем я смогу выдвинуть кого-то, кого сама же и короную, найдя для этого веские, неоспоримые причины. Я надеюсь…» А знать, тем временем, начала понемногу активнее подбираться к ней. Те аристократы, кто не был замечен в делах старого режима или кто обладал достаточной гибкостью, чтобы быстро сориентироваться в новой реальности, начали искать способы приблизиться к новой кронпринцессе. Начались осторожные, пока еще робкие попытки завязать светскую беседу после заседаний совета, вручить небольшой, но изящный и символически значимый подарок, пригласить на скромный семейный ужин. Однажды после доклада Каэла о ситуации в портовых городах к ней подошел молодой, стройный мужчина с умными, живыми глазами. Он представился графом Эдмундом де Баярдом. — Ваше императорское высочество, — он склонился в изящном, почти воздушном поклоне. — Позвольте выразить мое глубочайшее восхищение вашей стойкостью и преданностью долгу. Империя в неоплатном долгу перед вами. Его комплимент был изысканным, но не слащавым, взгляд — прямым и открытым. Света, наученная Каэлом, вежливо улыбнулась, вспомнив его краткую характеристику: «Молод, амбициозен, но честен. Семья сохраняла нейтралитет в политике многие поколения, что само по себе достижение». — Благодарю вас, граф, — ответила она с подобранной заранее фразой. — Я лишь следую воле богов и стараюсь оправдать оказанное мне доверие. — Скромность, как я вижу, лишь украшает вас, ваше высочество, — парировал он, и в его глазах мелькнула искорка одобрения. — Моя семья, как вам, может быть, известно, владеет землями на севере, у самых подножий Дымящихся Гор. Если вам когда-либо потребуются сведения о тех суровых, но прекрасных краях, или же просто донесение, не отягощенное придворными интригами, я всегда к вашим услугам. Он был не навязчив, но и не слишком скромен. Света кивнула, запомнив его лицо и имя. Возможно, он был одним из тех, на кого можно было бы опереться в будущем. Возможно, именно в таких, как он, и заключался ее тайный шанс на избавление от короны. Пока же ей приходилось играть эту игру, оставаясь начеку. Вечером того дня она стояла на своем балконе, опираясь о холодный каменный парапет. Чёрная диадема кронпринцессы лежала внутри на столе, и она с наслаждением чувствовала легкий ночной ветерок, игравший ее непокрытыми волосами. Она смотрела на бесчисленные огни столицы, раскинувшейся внизу, на темный, величественный силуэт храма, где в это время, быть может, молилась Лусия, на далекие, туманные очертания гор на горизонте. Она не хотела этой власти. Она все еще, закрыв глаза, могла почти физически ощутить запах старой бумаги и пыли в библиотеке своего мира, вкус дешевого чая и чувство облегчения после сданной сессии. Она мечтала о тихой, незаметной жизни, о простом человеческом счастье без этого давящего, всепоглощающего груза ответственности за миллионы судеб. Но теперь этот груз сковал её, словно невидимые кандалы. Она научилась с ними ходить, не спотыкаясь на каждом шагу. Она нашла верных союзников в лице Лусии и Каэла, обрела странные, сложные, но прочные и по-своему теплые отношения с матерью Элис, начала не только интуитивно чувствовать, но и по-настоящему понимать язык, законы и людей этого мира. Ее личная война за возвращение домой была безнадежно проиграна. Но война за выживание в роли, навязанной ей судьбой, чужими богами и стечением обстоятельств, продолжалась каждый день, каждый час. И она, Света, бывшая студентка и читательница, а ныне — кронпринцесса Элис Люмираль де Вигор, была полна мрачной, упрямой решимости не сломаться. Пока она втайне искала способ избавиться от ненавистной короны, она будет делать все, чтобы готовиться к правлению — так, чтобы однажды, глядя в свое отражение, ей не было стыдно. Чтобы оправдать доверие Лусии, уважение Каэла и ту наивную, слепую веру, что светилась в глазах простой женщины, которая теперь упорно выводила первые буквы, сидя в своих роскошных покоях и свято веря, что ее «дочь» совершает невозможное ради них всех.