Тень, ставшая Светом

Прошло два месяца с момента коронации. Первоначальный шок и паника постепенно отступили, сменившись вымуштрованным, жестким, но предсказуемым ритмом. Света с удивлением обнаружила, что ее разум начал адаптироваться. Бесконечные потоки информации уже не вызывали прежнего чувства, будто она тонет; теперь она училась плавать в этом море, выхватывая ключевые течения и учась обходить подводные камни. Ее дни были расписаны по часам. Утро начиналось с магистра истории, чей фанатизм по отношению к прошлому, казалось, лишь креп с каждым днем. — Ваше высочество, — он стучал костлявым пальцем по пожелтевшей карте, изображающей границы империи три столетия назад. — Взгляните на расстановку сил перед Войной Алого Восхода. Император Кассиан сосредоточил основные силы у столицы, опасаясь удара с моря. Какую ошибку он допустил? Света, чувствуя, как в голове медленно, но верно выстраиваются логические цепочки, отвечала уже увереннее: — Он проигнорировал угрозу с гор. Восставшие бароны ударили не с моря, а через перевалы, и он не успел перебросить войска. Ему следовало держать мобильный резерв в центре. — Верно, — кивал магистр, и в его глазах мелькало нечто, отдаленно напоминающее одобрение. — Страх перед одним направлением ослепил его, и он не заметил другой, не менее очевидной угрозы. Урок, актуальный во все времена. Продолжим. Экономические последствия Великого Голода и их влияние на миграцию населения… После короткого перерыва на скромный завтрак ее ждал лорд-канцлер. Если история была игрой стратегий, то право оказывалось лабиринтом параграфов и подводных течений. — Итак, ваше высочество, рассмотрим дело о наследовании. Умер граф, не оставив прямых наследников. На его титул и земли претендуют двоюродный брат, проживавший в имении последние десять лет, и дальняя родственница по женской линии, предоставившая старинный брачный контракт. Ваше решение? Света, листая тяжелые фолианты с уставными буквами, чувствовала, как ее пальцы становятся липкими от вековой пыли. — Согласно Статье 44 Закона о наследовании, при отсутствии прямых наследников приоритет имеет ближайший кровный родственник мужского пола, — начинала она, — однако, если будет доказано, что брачный контракт дает право наследования по женской линии, и он был зарегистрирован в Имперском Герольдмейстерстве… — Она замолкала, вглядываясь в мелкий шрифт. — Кажется, здесь нужна экспертиза подлинности документа и установление факта отсутствия у брата жены собственных наследников. Без этого решение будет оспорено. — Здраво, — бормотал канцлер, делая пометки. — Хотя и излишне осторожно. Иногда проще принять сторону того, у кого больше шансов удержать власть, чем искать абсолютную истину в пыльных свитках. Но для начала — хороший подход. Даже мадам Орлен, чья строгость, казалось, была высечена из мрамора, смягчила свой напор, перейдя от основ к тонкостям. — «Я ценю вашу преданность, герцог», — произнесла она ледяным тоном, демонстрируя идеальную осанку. — Сейчас это звучало как смертный приговор. А теперь… — ее голос внезапно стал теплым и почтительным, — …то же самое, но с легким наклоном головы и улыбкой в уголках губ. Видите разницу? Одна фраза может быть и угрозой, и поощрением. Ваша задача — научиться управлять этим. Теперь вы, ваше высочество. Представьте, что вы хотите мягко указать маркизу де Саленну на его место, не вызывая открытого конфликта. И, как ни странно, у Светы появилось немного больше свободного времени. Ее мозг научился схватывать и систематизировать информацию быстрее. Но эта передышка оказалась обманчивой. Ее тут же настигла новая, неприятная и откровенно меркантильная реальность. Однажды утром обер-гофмейстер, чье лицо выражало теперь глубокую, почти философскую скорбь, вошел в ее кабинет, сгибаясь под тяжестью кипы пергаментов, перевязанных шелковыми лентами всех цветов радуги. — Ваше императорское высочество, — он с почтительным, но усталым поклоном водрузил груду на ее письменный стол. — Ежедневная корреспонденция. Поздравительные письма, отчеты из провинций и… прошения. Света с недоумением взглянула на гору бумаг, которая казалась выше, чем накануне. — Прошения? Снова? О чем на этот раз? — спросила она, хотя догадывалась. — О династических перспективах, Ваше Высочество. — Гофмейстер позволил себе едва заметную гримасу. — Если говорить начистоту — это список претендентов на роль консорта. Кажется, каждый дворянин, у которого есть хотя бы полуразрушенный замок и фамильный герб, счел своим долгом предложить вам… свою преданность. Она взяла верхний лист. Бумага была плотной, дорогой, от нее исходил тонкий аромат духов. Каллиграфический почерк выводил: «Маркиз де Саленн, преисполненный величайшего почтения и трепета, осмеливается предложить Вашему Императорскому Высочеству рассмотреть кандидатуру своего племянника, господина Рено де Саленна, как самого преданного и почтительного из ваших будущих подданных и, возможно, супруга…» Света отшвырнула письмо, как раскаленный уголь. — Их много? — спросила она, чувствуя, как по спине бегут мурашки от брезгливости. — На сегодняшний день, ваше высочество, тридцать три, — с обреченностью в голосе ответил гофмейстер. — И это только те, что прошли первичный фильтр и адресованы лично вам. В основном от младших сыновей знатных домов или менее титулованной, но амбициозной знати, рискнувшей написать напрямую. Более статусные фамилии, как я полагаю, пока выжидают, изучая обстановку и готовя более изощренные подходы. С этого дня часть ее вечеров, которые она надеялась посвятить урокам с матерью или хотя бы простому, человеческому отдыху, превратилась в утомительную рутину ответов на сватовство. Она сидела за столом при свете свечей, а секретарь зачитывал ей вслух очередное витиеватое послание, полное высокопарных комплиментов, туманных намеков на выгоды от союза и заверений в безграничной преданности. — «…и в знак своей искренней преданности, дом виконта Артуа готов принести к вашим стопам не только свою вековую верность, но и обширные виноградники в долине Лорана, дабы ваш стол всегда ломился от изысканнейших вин, а казна пополнялась доходами от их продажи…» — Вежливый, но твердый отказ, — отрезала Света, даже не вникая в детали. — Стандартная формула. «Высоко ценю оказанную честь, но в данный момент все мои помыслы и силы посвящены учебе и служению империи, и я не могу отвлекаться на вопросы столь личного свойства». — Ваше высочество, дом Артуа имеет огромное влияние среди виноделов и купеческих гильдий юга… — начал было секретарь. — Отказ, — повторила она тверже, чувствуя, как закипает раздражение. — Я не лот на аукционе, и мое сердце — не приданое к виноградникам. Следующее. Она чувствовала себя редким экспонатом в зверинце, за которым охотятся все, кто почуял запах власти и влияния. Ее единственной защитой была эта безликая, универсальная отписка. Но с каждым таким письмом, с каждым наглым взглядом придворного, оценивающего ее как будущую инвестицию, ее решимость найти способ избежать трона лишь крепла и закалялась. Она не собиралась продавать себя в брак, который навсегда приковал бы ее к этому месту и сделал бы ее роль необратимой. Именно в этот период Лусия, во время одной из их тайных встреч в заброшенной часовне, куда они пробирались, словно заговорщики, завела разговор о магии. — Магия в нашем мире, Света, — говорила она, ее голос мягко звучал под темными, запыленными сводами, — это не просто сила, которую можно взять и использовать, как меч или посох. Она… часть самой ткани мироздания. И часть души тех, кто к ней чувствителен. Ты была возвращена к жизни силой, намного превосходящей обычную магию, это неоспоримый факт. Но это не гарантирует, что ты сможешь ее ощущать или управлять ею. Лусия посмотрела на нее прямо. — Если в твоем прошлом мире магии не существовало, если твоя душа, твоя истинная суть, не знала ее… то вполне возможно, что ты останешься глуха к ней. И в этом нет ничего постыдного. Не стоит корить себя за это. Святая второй раз после её «воскрешения» коснулась Элис с помощью магии. — Я не вижу изменений в твоей душе. Как и прежде, я не вижу следов той силы, что когда-то была у прежней Элис. Но я могу быть слепа к другим истокам. Ведь раньше исток нашей магии был один — богиня Гигея, что является прародительницей всех Святых этого мира и покровительницей королевства Салюсия. Но ты могла обрести другого бога-покровителя. Возможно, теперь сам Ликор присматривает за тобой. Света слушала ее, и на душе у нее становилось немного спокойнее. Мысль о том, что она может быть «магически неполноценной» в этом мире, что ее чуждость может проявиться и на этом уровне, тайно тревожила ее. Слова Лусии сняли этот груз. — Значит, я, скорее всего, так и не научусь творить чудеса? — спросила она с легкой, облегченной улыбкой. — Чудеса бывают разными, — улыбнулась в ответ Лусия. — Умение управлять людьми, предвидеть последствия, находить компромиссы — это тоже своего рода магия. И, судя по твоим успехам, у тебя к ней есть дар. Спустя несколько дней после этого разговора Света сидела в уединенном уголке библиотеки, пытаясь расшифровать особенно запутанный генеалогический свиток, связывающий три знатных дома брачными узами. Внезапно, без всякой видимой причины, она почувствовала нечто странное. Словно тихий, едва уловимый звон, идущий не извне, а из самой глубины ее существа. Он был похож на вибрацию струны, которую кто-то тронул в соседней комнате, такой тихий, что его можно было принять за обман слуха. Ощущение было мимолетным, но настолько незнакомым и пугающим, что она замерла, вслушиваясь. Оно прошло так же быстро, как и появилось. «Показалось, — подумала она, пожав плечами и снова углубившись в свиток. — От усталости.» Но через пару дней это повторилось. Теперь это было похоже на легкий, едва заметный толчок изнутри, словно в ее крови что-то пробудилось на мгновение и снова заснуло. Она сидела на уроке этикета, и это чувство заставило ее вздрогнуть, едва не сбив с идеальной осанки, за что она тут же получила укоризненный взгляд мадам Орлен. В третий раз это случилось, когда она гуляла по залитому солнцем саду, пытаясь хоть ненадолго отдохнуть от душных залов. Внезапное, острое ощущение тепла, разлившегося по жилам, заставило ее остановиться как вкопанную. Оно длилось дольше, несколько секунд, и было похоже на прилив адреналина, но без всякой причины — ни страха, ни гнева, ни радости. Ей стало по-настоящему страшно. Что, если с телом Элис что-то не так? Что, если ее воскрешение было неполным, нестабильным? Что, если она начинает… разлагаться? Паника, холодная и липкая, начала подступать, сжимая горло. Не думая, почти бегом, она помчалась через дворцовые коридоры, не обращая внимания на удивленные взгляды слуг и стражников. Лусия после свадьбы перебралась из храма в свои новые, более просторные покои во дворце, рядом с апартаментами Каэла. Света, запыхавшаяся, с бешено колотящимся сердцем, почти ворвалась внутрь, едва слышно выдохнув: «Можно?» Лусия сидела у окна с вышивкой в руках. Увидев ее бледное, испуганное лицо, она тут же отложила работу. — Элис? Что случилось? — Лусия! Со мной что-то не так! — выпалила она, тяжело дыша и прислонившись к косяку двери для поддержки. — Я чувствую… что-то странное. Внутри. Как толчки, или звон, или тепло… Это ненормально? Это из-за того, что я… не она? Она возвращается? Я умираю? Лусия внимательно выслушала ее сбивчивый, панический рассказ, не перебивая. Когда Света умолкла, святая мягко улыбнулась, и в ее глазах не было ни тревоги, ни удивления, лишь глубокое понимание и облегчение. — Успокойся, дитя моё. Сядь. Глубоко вдохни. Это не болезнь. И уж точно не признак того, что ты умираешь. Света, все еще дрожа, опустилась в кресло напротив. — Но что это тогда? — Это и есть она, — тихо сказала Лусия. — Магия. Видимо, как я и говорила, теперь у тебя иной покровитель. Твое тело — тело Элис — было чувствительно к магии, хоть она и не могла ею управлять. А твоя душа, вселившись в него, видимо, постепенно перенимает эту чувствительность. Или же сам акт твоего воскрешения, та невероятная сила, что вернула тебя к жизни, навсегда изменила и твою собственную душу, открыв ее для потока. А может, то, что я искала истоки магии в твоём теле своей силой, пробудило то, что дремало в тебе со дня воскрешения. То, что ты описываешь — это первые, самые робкие сигналы. Твое тело и душа учатся чувствовать друг друга в новом для них обоих качестве. Природа этой связи, ее глубина и потенциал, пока не ясны. Но это хороший знак. Очень хороший. Это значит, ты становишься целостной. Не Элис и не Света по отдельности, а нечто новое, единое. Облегчение, хлынувшее на Свету, было таким сильным, что у нее подкосились ноги и она едва не сползла с кресла. Она не была сломанной куклой, неисправным механизмом. С ней все было в порядке. Более чем в порядке. Параллельно со всеми этими тревогами и открытиями Света вела свой самый главный, тщательно скрываемый проект. В самой дальней, пыльной и редко посещаемой части дворцовой библиотеки, куда она пробиралась под предлогом самостоятельных углубленных занятий историей, она завела тонкий, ничем не приметный фолиант с потертой кожаной обложкой. И на его чистых листах она начала вести записи на русском языке. Даже если бы кто-то нашел эту тетрадь, он счел бы ее странным шифром или бредовыми записями безумца. «Кандидаты на передачу престола», — вывела она на первой странице. Первый и самый очевидный пункт был пуст. Она мысленно озаглавила его «Будущий ребенок Каэла и Лусии». Но это было делом далекого и туманного будущего, да и сам Каэл отрекся, что могло осложнить права его потенциального потомства. Она стала выписывать имена аристократов, которые казались ей наиболее достойными и, что важно, не имели тесных связей со старым режимом. Граф Эдмунд де Баярд, умный, прямой и, по словам Каэла, честный, стоял в самом верху списка. Маркиза де Лансье, ее бывшая хозяйка, честная до занудства, тоже была в списке, хотя Света сомневалась в ее политической гибкости и хватке, необходимой для правителя. Она добавляла имена военачальников, отличившихся в недавней войне, но о которых Каэл отзывался с уважением, отмечая их преданность империи, а не личным амбициям. Но одного списка потенциальных преемников было мало. Ей нужен был прецедент. Законное или историческое обоснование, на которое можно было бы сослаться. И она с головой ушла в изучение истории не только Вирдии, но и соседних государств. Она искала случаи, когда трон передавался не по прямому наследию, а по воле правящего монарха или решению совета. — Магистр, — спросила она как-то раз, стараясь, чтобы голос звучал просто любознательно, — а в анналах Древней Империи, предшественницы нашей, были ли случаи добровольного отречения императора в пользу специально избранного Советом старейшин полководца, не связанного с ним кровными узами? Магистр истории поднял на нее удивленный взгляд поверх своего свитка. — Нестандартный вопрос, ваше высочество. Да, был один такой прецедент, после внезапной гибели императора Фебана, не оставившего наследников. Но там избранный полководец, маршал Вараган, был его двоюродным братом, так что кровная связь, пусть и дальняя, все же присутствовала. Вы углубленно изучаете альтернативные линии престолонаследия? — в его глазах читался живой интерес. — Просто пытаюсь понять гибкость имперского права и традиций в кризисные периоды, — поспешно ответила Света, чувствуя, как горит лицо. — Чтобы… быть готовой к любым неожиданностям. — Похвальная предусмотрительность, — кивнул магистр, и Света почувствовала, что он поверил ее объяснению. Она проводила долгие часы в тишине библиотеки, перелопачивая хроники и летописи. Она нашла упоминания о выборах монарха в вольных городах-государствах Эльтарии, о передаче власти совету старейшин в горных кланах после пресечения правящей династии. Каждая такая находка, каждый крошечный исторический прецедент вселяли в нее каплю надежды. Значит, такое в принципе возможно. Не везде и не всегда, но шанс есть. Дверь была не наглухо заперта. Однажды во время своего ежедневного доклада о текущей ситуации в империи Каэл, пройдясь по торговым соглашениям и отчетам из провинций, мельком упомянул: — …и, наконец, обнадеживающие вести с восточных рубежей. Личные войска его величества практически завершили зачистку последних очагов скверны Хаоса в Безмолвных лесах. Похоже, чума отступает. Говорят, один из приграничных баронов, чьи земли больше всего страдали от набегов, организовал там такие партизанские рейды, что о его отрядах уже легенды слагают. Жаль, не помню его имени. Кажется, он еще при старом режиме отличился в нескольких стычках, но всегда держался в тени, не лез в большую политику. Услышав это, Света нахмурилась. В книге был такой эпизодический, почти фоновый персонаж, барон, чьи отряды помогали в зачистке, но сам он ни разу не появлялся «на сцене». Его имя упоминалось вскользь, в диалогах других персонажей, как некая далекая легенда. И сейчас, сидя напротив Каэла, она не могла его вспомнить. Оно вертелось на языке, знакомое… что-то короткое, резкое, начинающееся, кажется, на «Р»… Роланд? Родрик? Нет, не то. Она мысленно пролистала страницы романа в своей голове, но вместо четкого имени нашла лишь смутный образ, почерпнутый из ее собственного воображения, — суровый, молчаливый мужчина в потрепанном плаще, стоящий на фоне дымящихся развалин. Это раздражало и пугало одновременно — детали ее спасительного мира, ее тайного убежища, начинали стираться, вытесняемые суровой реальностью настоящего. Она с усилием отбросила эту мысль. Мало ли баронов было в книге, этот, чье имя она не могла вспомнить, явно не подходил для ее списка. Он был призраком, тенью, а ей нужны были реальные, весомые фигуры. — После возвращения основных войск в столицу, — продолжил Каэл, — будет назначена официальная церемония награждения отличившихся командиров и, разумеется, большой придворный бал в их честь. Тебе, как будущей императрице, предстоит сыграть на нем ключевую роль — вручать награды, произнести речь. Это будет твое первое по-настоящему публичное выступление в таком статусе. Мысль о бале и речи заставила Свету внутренне содрогнуться, но она лишь кивнула, делая вид, что это ее не пугает. Тем временем, в ее жизни произошел один крайне показательный и неловкий эпизод, ярко продемонстрировавший всю сложность ее нового положения и ту пропасть, которая пролегла между ее прошлой жизнью и нынешней. Как-то раз она зашла в апартаменты к своей матери и застала там Аларика. Император стоял посреди гостиной, сохраняя свой обычный, невозмутимый вид, но в его скрещенных на груди руках и прямой спине читалось легкое напряжение. Ее мать, Анна, сидела на краешке стула, вся съежившись, ее руки судорожно сжимали подол простого, хоть и качественного теперь, платья. Она была бледна как полотно, и, казалось, вот-вот расплачется от унижения и страха. — А… Элис, — обратился к ней Аларик, и в его глазах мелькнуло нескрываемое облегчение от ее появления. — Я как раз беседовал с леди Люмираль… о некоторых аспектах ее нового положения. Анна бросила на дочь умоляющий, почти отчаянный взгляд. — Доченька… его величество говорит… что я должна… должна учиться вести себя на приемах… — прошептала она, запинаясь и не поднимая глаз. — Что я… что я позорю тебя своей робостью… — Баронесса, — голос Аларика был ровным, безразличным, но в нем, как стальной стержень, чувствовалась непреклонная воля. — Я не говорил о «позоре». Я говорю о рисках. Двор — это не деревенская ярмарка. Здесь вашу простоту и доброту воспримут не как достоинство, а как слабость. Слабость, которую используют. Вам не обязательно становиться интриганкой. Но вы должны научиться держать удар. Хотя бы для того, чтобы вашу беззащитность не превратили в рычаг давления на вашу же дочь. Света, наблюдая за этой сценой, почувствовала, как у нее сжимается сердце от жалости к матери и одновременно — от понимания холодной, безжалостной правоты Аларика. Она подошла и встала рядом с Анной, положив руку на ее дрожащее плечо. — Мама, — сказала она мягко, но твердо, глядя на нее. — Его величество заботится о нас. Он видит опасности, которых мы с тобой можем не замечать. — Затем она повернулась к Аларику. — Ваше величество, я благодарна за вашу заботу. Но, возможно, мы можем найти более… мягкий способ. Мама всю жизнь провела в труде, а не в интригах. Давление может ее сломать. Она снова посмотрела на мать. — Мам, слушай. Если ты не хочешь, ты не должна этого делать. Ты можешь оставаться здесь, в своих покоях, и никто не будет тебя осуждать. Ты моя мать, и я люблю тебя любой. — Потом ее взгляд снова встретился с взглядом императора. — В конце концов, вы удочерили меня официально. Для света вашего присутствия рядом со мной на официальных церемониях будет более чем достаточно. Ей же не обязательно быть на каждом приеме. Аларик изучающе посмотрел на нее, затем его взгляд скользнул по сгорбленной фигуре Анны. — Ты должна понимать все риски, которые твоя… снисходительность… порождает, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучала не сталь, а нечто похожее на усталость. — Но я не тиран. Я предложил варианты. Поступайте как хотите. Я лишь исполнил свой долг, указав на проблему. С этими словами он развернулся и вышел, оставив в комнате гнетущую тишину. — Он… он ужасный, — выдохнула Анна, и по ее щекам наконец потекли слезы. — Он смотрит на меня, как на… как на помеху. — Нет, мама, — Света присела перед ней, беря ее натруженные руки в свои. — Он смотрит на тебя как на потенциальную уязвимость в обороне крепости, которой являюсь я. Он не умеет думать иначе. Но это не значит, что ты должна ломать себя. Решение за тобой. Я поддержу тебя в любом случае. Анна смотрела на нее сквозь слезы, и в ее глазах читалась борьба между страхом и любовью к дочери. — Я… я подумаю, — наконец прошептала она. В другой части дворца, в своих новых, уютных покоях, Лусия и Каэл наслаждались редкими моментами полного уединения. Они сидели на мягком ковре перед большим камином, в котором весело потрескивали поленья. Каэл читал ей вслух старую книгу романтических баллад, а Лусия, откинувшись на груду шелковых подушек, с закрытыми глазами слушала его бархатный голос. Но мысли ее были далеко. Она думала о Элис, о ее паническом визите и последующем облегчении. «Она становится цельной», — размышляла Лусия. Но что это будет означать для империи? Для нее самой? Для их дружбы? Она чувствовала острое желание поделиться своими тревогами и наблюдениями с Каэлом, своим мужем, самым близким человеком. Но не могла. Ее обещание хранить тайну Светы было нерушимым. Для Каэла Элис была и оставалась той же девушкой, которую они все знали и любили, просто пережившей тяжелую травму, объяснявшую ее странности. Мысль о том, чтобы раскрыть ему правду, причиняла физическую боль. Он был так искренне счастлив, что она «вернулась», что нашел в этом знак искупления для своего рода. Разрушать эту веру, эту хрупкую надежду? Лусия не могла на это пойти. Ее брак, такой светлый и желанный, оказался окутан той же пеленой молчания, что и трон, который она помогла подготовить для другой. — Ты сегодня немного рассеяна, — мягко заметил Каэл, откладывая книгу и глядя на нее с легкой улыбкой. Лусия открыла глаза и постаралась улыбнуться в ответ, чтобы скрыть свою печаль. — Просто много мыслей. Дел прибавилось. — Я понимаю, — он взял ее руку и нежно поцеловал в ладонь. — Но не забывай, что ты теперь не одна. Мы вместе. Делить бремя — значит делать его легче. Он обнял ее, и Лусия прижалась к его плечу, чувствуя одновременно огромное утешение и тяжелый груз своей тайны. Она смотрела на переливающиеся языки пламени в камине и думала, что даже в самом большом счастье может найтись место для тихой, одинокой лжи. Время шло, а письма с предложениями руки и сердца не только не прекращались, но и становились все более изощренными. Однажды Света получила послание, которое выделялось даже на их фоне. Оно было от маркиза де Аржи-Вигора, дальнего, но все же кровного родственника низложенной императорской фамилии. — «…осознавая всю тяжесть бремени, возложенного на Ваши хрупкие плечи провидением, и как хранитель крови основателей нашей великой империи, я был бы недостоин своего имени, если бы не предложил Вашему Императорскому Высочеству свою верность, свою руку и свое имя, дабы восстановить и укрепить исторические узы, связывающие трон с его славными корнями, даровав тем самым империи не только божественно избранную правительницу, но и законность, уходящую вглубь веков…» — Особо наглый экземпляр, — прокомментировал Каэл, которому Света с усмешкой показала это письмо во время их очередной беседы. — Прямо заявляет, что твоя легитимность неполноценна без приложения в его лице. Отказывай, не задумываясь. Такие думают, что трон им должен по праву рождения. — А что, если я все же решу выйти замуж? — с вызовом спросила Света, больше из желания поспорить и услышать его мнение, чем из-за реального намерения. — Неужели во всей империи нет ни одного действительно достойного кандидата, с которым можно было бы разделить эту ношу? Каэл серьезно посмотрел на нее. Он видел перед собой Элис, свою подругу, и мысль о том, что она хочет не разделить трон, а избавиться от него, даже не приходила ему в голову. — Достойные — есть, — сказал он обдуманно. — Но брак для тебя, Элис, — это не просто союз. Это важнейший политический акт. Тот, кого ты выберешь, станет не просто твоим мужем. Он станет частью правящей семьи. Его родня, его связи, его амбиции — все это ляжет на весы империи. Ты должна будешь выбрать не просто приятного человека, а правильного партнера. Того, чьи интересы будут совпадать с интересами государства, а не противоречить им. Того, кто будет опорой, а не еще одним камнем на твоей шее. — А любовь? — вдруг спросила Света, глядя на него прямо. — Разве она не имеет значения? Или для императрицы ее не существует? Каэл на мгновение смутился. В его глазах мелькнула тень, и он отвел взгляд. Он думал о Лусии, о своем счастье, которое было редким даром в их мире. — Любовь… — он произнес это слово тихо, с легкой, едва слышной горечью. — Это великий дар. Но он редко приходит по указке. С правильным человеком… она может прийти и после. Уже в браке. — Он снова посмотрел на нее, и его взгляд был полон понимания. — Но гнаться за ней как за единственной целью… в нашем положении это роскошь, которую мало кто может себе позволить. Он был прав. И от этой правды становилось еще горше. Вечером того дня Света снова уединилась в своей тихой библиотечной нише. Она зажгла масляную лампу, и ее свет выхватывал из тьмы стопки книг и ее потертый секретный фолиант. Она открыла его и добавила несколько новых имен, почерпнутых из недавних отчетов и бесед. Внезапно дверь в ее уголок тихо скрипнула. На пороге стояла Анна с небольшим деревянным подносом в руках. — Доченька, — тихо сказала она. — Я видела свет. Решила, что ты тут. Принесла тебе ужин. Ты опять забыла поесть, занятая своими книгами. Света поспешно прикрыла русские каракули лежавшим рядом свитком с гербами и улыбнулась, чувствуя прилив тепла. — Спасибо, мам. Ты не должна была беспокоиться. Со мной все в порядке. — Должна, — упрямо сказала Анна, ставя поднос на стол рядом. Ее руки, хоть и дрожали слегка, двигались увереннее. — Я твоя мать. Это моя работа — беспокоиться. — Она сделала паузу, глядя на груды книг. — Я… я поговорила с той женщиной. С мадам Орлен. Она оказалась… строгой, но не злой. Объясняет понятно. Я… я решила. Буду учиться. Не для императора. И даже не для двора. — Анна посмотрела на дочь, и в ее глазах светилась решимость, которую Света видела впервые. — Для тебя. Чтобы в твой большой день, на том балу, я могла стоять рядом с тобой и не краснеть за себя. Чтобы ты могла на меня положиться, а не прятать меня по углам. Света встала и крепко обняла ее, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Я горжусь тобой, мама. По-настоящему. Больше, чем всеми этими титулами и коронами. После ухода матери она еще долго сидела в тишине, слушая, как завывает ветер в дворцовых трубах и шуршат страницы под порывами воздуха из щелей в старых рамах. Она думала о Лусии и Каэле, нашедших свое счастье вопреки всему, но заплативших за него цену. Думала о матери, которая, ломая себя, пыталась стать сильнее, чтобы быть рядом. Думала о себе, одинокой с ее великой тайной и неподъемной ношей, которую она так отчаянно пыталась сбросить. Тихий, едва уловимый отклик магии внутри нее снова дал о себе знать — не резким толчком, а мягкой, теплой волной, словно живое, успокаивающее присутствие. Это было напоминанием — она теперь неотделима от этого мира. Ее борьба за свободу и поиск своего места были неразрывно переплетены с судьбами тех, кто ее окружал. Она потушила масляную лампу и вышла из библиотеки, оставляя за спиной призраков прошлого и тревоги будущего. Впереди был новый день в ее новом, невероятном, ужасающем и по-своему прекрасном мире, и она была полна решимости встретить его, даже если для этого пока приходилось носить чужую маску.