Тень, ставшая Светом

Последующие дни текли для Элис в странном, двойном ритме. Воспоминание о мимолетном поцелуе с незнакомцем будоражило кровь, отдаваясь в теле сладким, тягучим теплом. Да, разум тут же услужливо напоминал: продолжения не будет. В этом мире у неё нет права ни на легкий флирт, ни на тайные встречи — эти двери для кронпринцессы закрыты наглухо. Но странное дело — даже досада от этой физической невозможности отступала на второй план. Куда важнее и сильнее было другое: то пьянящее, острое чувство жизни, которое разбудил в ней этот поцелуй. Пусть незнакомец останется лишь красивым сном, недостижимым миражом. Главное, он заставил её вспомнить, что под маской ледяной статуи скрывается живая женщина из плоти и крови. И это тайное знание грело душу, помогая снова и снова с прямой спиной играть роль Элис Люмираль де Вигор, наследницы трона. Однажды утром, после особенно напряженного занятия с лордом-канцлером о тонкостях налогового законодательства, она вернулась в свои покои с тяжелой головой. В камине уже весело потрескивали поленья, наливая комнату уютным теплом. На низком столике рядом с креслом ее ждал поднос с завтраком – изящная фарфоровая чашка с ароматным травяным чаем, тонкие ломтики поджаренного хлеба, небольшой кувшин с медом и тарелка со свежими фруктами. Элис с благодарностью опустилась в кресло, закрыв глаза. Усталость была не столько физической, сколько душевной. Ее служанка, молодая девушка по имени Лина, тихо двигалась по комнате, поправляя занавески. — Ваше высочество, может, стоит отдохнуть перед следующим уроком? — тихо предложила Лина. Она была из тех немногих, чье присутствие не раздражало Элис, а, напротив, успокаивало. В ее взгляде не было подобострастия, лишь искренняя забота. — Спасибо, Лина. Возможно, ты права. Всего на полчаса. Она потянулась к чашке с чаем. Пар поднимался от него тонкой струйкой, неся с собой успокаивающий аромат мяты. Элис уже поднесла чашку к губам, как вдруг Лина, проходя с другой стороны стола с охапкой свежего белья, не заметила свисающего края ткани. Он зацепил стоящий на столе поднос, и тяжелый фарфоровый чайник, потеряв равновесие, с грохотом рухнул на каменный пол, разлетевшись вдребезги. Ароматная жидкость широким темным пятном растеклась по камню. Горячие брызги лишь слегка задели подол — Ваше высочество! Простите! Я такая неуклюжая! — девушка всплеснула руками, ее лицо побелело от ужаса. Она тут же бросилась на колени, начав собирать осколки дрожащими пальцами. — Я сейчас все уберу, принесу новый... — Лина, успокойся, — Элис мягко остановила ее, вставая. — Ничего страшного. Просто нечаянность. Посмотри, ты вся дрожишь. Она взяла со стола тарелку с фруктами – спелый персик, несколько виноградин, сочную грушу. — Вот, присядь, успокойся. Лучше съешь что-нибудь, а потом уберешь. Ты выглядишь бледной. — О, нет, ваше высочество, я не могу... — начала отнекиваться Лина, но Элис настойчиво протянула ей тарелку. — Бери, не бойся. Сладкое помогает от нервов. Я угощаю, никто тебя не осудит. Лина, все еще смущенная, но послушная, взяла тарелку. Она выбрала виноградину и медленно, почти нехотя, положила ее в рот. — Спасибо, ваше высочество. Вы слишком добры. Элис улыбнулась, собираясь вернуться к своим мыслям, как вдруг заметила, как лицо Лины исказилось. Сначала легкое недоумение, затем – гримаса боли. Девушка схватилась за горло, издавая хриплый, прерывистый звук. Ее глаза, полные немого ужаса и непонимания, встретились с взглядом Элис. Тарелка с фруктами выпала из ее ослабевших рук и разбилась, разнося по полу сочные кусочки персика и груши. Затем тело Лины содрогнулось в конвульсиях, и она беззвучно рухнула на пол, в лужу разлитого чая и фруктовую мякоть, среди осколков фарфора. Крик застрял в горле у Элис. Она не могла издать ни звука, не могла пошевелиться. Она стояла, вцепившись в спинку кресла, и смотрела, как тело молодой девушки бьется в агонии на ее глазах. И в этот миг до Элис стал доходить странный запах миндаля, которому тут не было места. Казалось, он шёл от разбившихся фруктов. «Яд... во фруктах... Я... я сама...» Мысль была настолько чудовищной, что разум отказывался ее принимать. Это была не абстрактная угроза из отчетов о заговорах. Это было здесь. Сейчас. Ее собственная рука протянула отраву ничего не подозревающей девушке. Если бы не эта случайность, эта неуклюжесть... если бы Лина не уронила чай... она, Элис, сейчас бы ела эти фрукты. Сейчас бы она лежала на полу. Потом все завертелось с бешеной скоростью. Крики, бегущие ноги, чьи-то руки, оттаскивающие ее от страшного зрелища. Голос Аларика, рубящий пространство как саблей: «Лекаря! Немедленно! Никому не говорить! Стражу сюда!» Ее увели. Куда – она не помнила. Ее усадили на кровать в одной из гостевых комнат. Она сидела, не двигаясь, уставившись в одну точку, и все ее существо заполнял один только, оглушительный, всепоглощающий страх, смешанный с леденящим душу чувством вины. Это она убила ее. Своими руками. Своей глупой, наивной добротой. Мысль о том, что ее жизнь пытаются оборвать, была ужасна. Но мысль о том, что из-за нее, по ее неосторожности, пострадал невинный человек, была невыносима. Она сидела в тишине, обхватив плечи руками, и пыталась вызвать в памяти образ мамы — той, другой, с уставшими глазами и запахом дешевого стирального порошка. Ей нужно было почувствовать связь с прошлой жизнью, найти там опору. Но с ужасом Элис поняла, что лицо матери расплывается, словно акварель под дождем. Она пыталась вспомнить номер их квартиры, мотив любимой песни, голос Димы — но воспоминания ускользали, подергиваясь туманом. На их место, словно тяжелые камни, ложились чужие знания: родословная Вигоров, правила этикета, вкус лимонных пирожных, которые любила прежняя Элис... Этот мир не просто держал её в плену. Он пожирал её прошлое, стирая Свету Соколову и оставляя лишь пустую оболочку, которую нужно было заполнить новой личностью. И от этого становилось страшнее, чем от яда. Она не знала, сколько времени просидела так. В дверь стучались. Сначала Лусия, потом Каэл, потом мать. Она не отвечала. Она не могла никого видеть. Каждый звук за дверью заставлял ее вздрагивать и вжиматься в подушки. Ей приносили еду – изысканные блюда на серебряных подносах. Она не притрагивалась. Лишь изредка, когда жажда становилась невыносимой, она делала глоток воды из кувшина, который сама же набрала в фонтане во внутреннем дворике под присмотром стражников. Мир сузился до размеров этой комнаты. Он стал враждебным, полным невидимых угроз. Каждая тень, каждый скрип половицы казались предвестником новой опасности. Она не могла спать. Каждый шорох будил ее, заставляя сердце бешено колотиться в груди. В эти долгие, бесконечные часы одиночества и страха ее мысли возвращались к тем первым дням после воскрешения. К тому балкону, к тому ощущению, что самый простой выход – это шаг вниз, в небытие. Тогда эта мысль казалась почти утешительной, единственным способом вернуть все на круги своя, восстановить идеальный финал книги. Теперь же, столкнувшись с реальной, физической попыткой уничтожения, с тем, как хрупка и уязвима жизнь, она с ужасом осознавала – она не хочет умирать. Совсем не хочет. Тот порыв отчаяния был слабостью, бегством. А сейчас, когда смерть по-настоящему постучалась в ее дверь, в ней проснулось глубинное, животное желание жить. Ирония судьбы была горькой: когда она сама подумывала о конце, его ей не дали, а когда она инстинктивно цеплялась за жизнь, ее у нее попытались отнять. Прошло несколько дней. Лекарь, навещавший ее, сообщил тихим, почтительным голосом, что Лина выжила. Но яд, быстродействующий и сильный, повредил ей внутренности. Она останется жива, но будет страдать от хронических болей и слабости до конца своих дней. Эти слова не принесли Элис облегчения, лишь добавили к страху тяжелый, давящий груз вины. Эта девушка пострадала вместо нее. Приняла яд, предназначенный ей, который она сама, ничего не подозревая, ей и вручила. Еще через день, движимая этим чувством вины, Элис нашла в себе силы выйти из комнаты. В сопровождении двух стражников, чье присутствие теперь не казалось ей тюрьмой, а, наоборот, давало призрачное ощущение безопасности, она отправилась в покои служанок. Лина лежала на узкой кровати в маленькой, но чистой комнате. Она была бледна, как полотно, и казалась удивительно хрупкой. Увидев Элис, она попыталась приподняться, но та жестом остановила ее. — Не вставай, — голос Элис прозвучал хрипло от многодневного молчания. — Пожалуйста. Она подошла к кровати и опустилась на колени на холодный каменный пол. Она не могла найти слов. Стыд и ужас сдавили горло. Наконец, она выдохнула: — Прости меня. Прости, Лина. Это я виновата. Если бы не я… если бы я не дала тебе ту тарелку... ты бы не... Лина смотрела на нее широко раскрытыми глазами, полными не столько боли, сколько недоумения и чего-то похожего на жалость. — Ваше высочество… нет. Это не ваша вина. Вы были добры. Вы хотели меня успокоить. — Она слабо улыбнулась. — Это моя работа. Быть рядом. И… проверять. Я должна была быть внимательнее, заподозрить... Я рада, что все случилось так, а не иначе. Что это я, а не вы. Элис покачала головой, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. — Но ты чуть не умерла! И теперь будешь страдать… — То, что вы здесь, что вы переживаете обо мне… для меня величайшая честь, — тихо, но твердо сказала Лина. — Вам не стоит просить прощения. Не вы же подсыпали мне отраву. Вы – жертва, как и я. И… спасибо. Спасибо за вашу заботу. И за то, что пришли. Искренность в голосе девушки ранила сильнее любых упреков. Элис поняла, что для Лины ее поступок был не трагедией, а исполнением долга. Долга перед ней, Элис. Эта преданность, купленная такой страшной ценой, была невыносима. Но в то же время она давала странную силу. Кто-то был готов страдать за нее. Значит, ее жизнь чего-то стоила. Вернувшись в свои покои, она чувствовала себя совершенно разбитой. Но что-то внутри сдвинулось. Острый, парализующий страх начал медленно отступать, уступая место глухому, холодному осознанию. Осознанию того, кто она теперь. Она была не просто невольной наследницей трона. Она была мишенью. Ее жизнь имела цену, и кто-то был готов заплатить за ее прекращение. И она, своей неосторожностью, могла стать орудием в руках убийцы против тех, кого хотела защитить. Беззаботность, та самая, что позволила ей поцеловать незнакомца на балу, умерла в тот миг, когда Лина упала на пол. На ее месте родилась настороженность. Осторожность. Понимание, что каждое ее действие, каждая мелочь, может иметь смертельные последствия. Она не могла больше прятаться. Бегство было невозможно. Оно означало бы предательство по отношению к Лине, к Лусии, к Каэлу, ко всем, кто верил в нее или хотя бы просто выполнял свой долг, рискуя жизнью. И оно ничего бы не решило. Тот, кто желал ее смерти, нашел бы ее и в ее старом домике, и на краю света. Эта мысль, тяжелая и неоспоримая, придала ее отчаянию новую, странную форму — не паники, а леденящего, безрадостного спокойствия. Ей нужно было выйти. Не бежать, а просто выйти за стены. Увидеть что-то, не принадлежащее дворцу. Вдохнуть воздух, не пропахший ладаном и страхом. Через пару дней поздно вечером, накинув самый простой, поношенный плащ с глубоким капюшоном, она выскользнула через потайную дверь, известную лишь ей и Каэлу. Она не думала о цели, просто шла, подставляя лицо прохладному ночному ветру, втягивая запахи города — дым очагов, влажный камень, аромат свежего хлеба из пекарни. Она прошла мимо ярмарочной площади, где уже гасли огни, свернула в лабиринт узких переулков в районе торговых рядов. Именно там, в глухом переулке у стены с вывеской «Отдыхающий всадник», она почти столкнулась с выходящим из таверны мужчиной. Высокий, строеный, в темном, немаркированном дорожном плаще. Он стоял к ней спиной, поправляя перчатку, и его силуэт, его осанка, сам способ держать голову — все это на мгновение показалось до боли знакомым. «Не может быть...» И тогда это случилось. Без всякого предупреждения, из самой глубины ее существа, из той самой пробудившейся магии, пришел импульс. Ясный, безошибочный и оглушительный, как удар колокола в тишине. Это был не голос, а чистое знание, вбитое в каждую клетку: ОН. Сердце ее бешено заколотилось. Не думая, почти не дыша, она инстинктивно шагнула вперед и схватила его за руку выше запястья. Ее пальцы впились в грубую ткань его плаща. — Подождите... — вырвалось у нее, голос сорвался на шепот, искаженный волнением. Он резко обернулся. В темноте переулка его лица почти не было видно, лишь смутные очертания. Он не видел и ее лица, скрытого глубоким капюшоном. — Сударыня? — его голос прозвучал низко и настороженно. Он вежливо, но твердо попытался высвободить руку. — Я вас, кажется, не знаю. Вы, должно быть, меня с кем-то спутали. Она не отпускала, парализованная шоком от этого магического сигнала и отчаянием от того, что он вот-вот уйдет. — Это... вы... — бессвязно прошептала она, пытаясь заставить его понять, понять что-то, хотя сама не знала что. Но он, не видя ее лица, слыша лишь сбивчивый шепот незнакомки, крепко держащей его за руку, принял ее за пьяную или не в себе. Его тон стал холоднее, в нем зазвучала вежливая, но не допускающая возражений твердость. — Прошу вас, отпустите мою руку. Я ничем не могу вам помочь. Извините. Он аккуратно, но решительно высвободил свою руку из ее ослабевших пальцев. Он кивнул ей — жест, полный отстраненной вежливости, — развернулся и быстрым шагом затерялся в темноте переулка, даже не оглянувшись. Элис осталась стоять одна, прислонившись к холодной каменной стене. Дрожь пробегала по ее телу. Она сжала руку, которая только что держала его, чувствуя на пальцах память о грубой ткани. Магия внутри нее утихла, оставив после себя лишь щемящую, оглушительную пустоту и абсолютную уверенность. Он был здесь. Тот самый человек. И он снова исчез, не узнав ее, не дав ей ничего, кроме этого ослепительного и бесполезного знания. Горькая ирония ситуации заставила ее тихо рассмеяться. Даже ее единственный, украденный миг свободы и подлинности оказался иллюзией, миражом, который растворился в ночи, едва успев явиться. Она толкнула дверь в таверну, решив все же зайти внутрь. Ей нужно было хоть ненадолго спрятаться, прийти в себя. Воздух внутри был густым и душным от запаха дешевого табака, кислого пива и влажной шерсти плащей. Она прошла в самый темный угол, села спиной к стене, на деревянную скамью, залитую липкими пятнами. К ней тут же подошел уставший на вид официант. — Чем будем прогонять тоску, сестренка? — буркнул он, бегло оглядев ее поношенный плащ. Почти не задумываясь, движимая старыми, полузабытыми рефлексами Светы, она ответила: — Кружку темного. И чего-нибудь поесть. Мужчина на мгновение замер, удивленно хмыкнув. Девушка, заказывающая крепкое пиво, как заправский извозчик, была редкостью. Но монета, которую она молча положила на стол, не оставляла сомнений в ее серьезности. — Будет сделано. Она не заметила, как через несколько минут, отдав распоряжения по хозяйству, тот же мужчина ненадолго вернулся в таверну. Его взгляд, выхватывая знакомые детали из полумрака, на мгновение задержался на ее сгорбленной фигуре в плаще. Но он увидел лишь силуэт незнакомки, глубже ушедшей в тень, и снова вышел, на этот раз навсегда. Для него эта встреча так и осталась странным, мимолетным эпизодом, одной из многих городских загадок. Для нее же она стала и подтверждением, и приговором. Сидя в одиночестве, глотая горьковатое, непривычно крепкое пиво, она наконец позволила себе осознать это. Теперь она знала. Теперь она знала, что ее Незнакомец — не призрак, не сон, порожденный усталостью. Он реален. Он дышит, он ходит по тем же улицам, что и она. Его рука была твердой и живой под ее пальцами. И этот факт, вместо того чтобы принести утешение, обжег ее новой, более острой тоской. То сладкое тепло, которое она пыталась подавить в себе ради выживания, вспыхнуло с новой силой. Теперь ее побег в воспоминания обретал плоть и кровь. И эта плоть и кровь были так же недостижимы, как и прежде. Магия, связавшая их, оказалась не ключом, а лишь еще одним, более изощренным замком на двери ее золотой клетки. И это понимание жалило сейчас сильнее любого яда. Она допила пиво, оставила на столе монету и вышла, растворившись в ночи. Возвращаясь во дворец, она понимала: охота продолжалась. Но теперь у нее был не просто призрачный образ, а реальная, неуловимая цель. И это знание было одновременно и пыткой, и единственной нитью, связывающей ее с тем мигом, когда она была просто женщиной, а не императрицей. На следующее утро что-то в ней сдвинулось. Острый, парализующий страх начал медленно отступать, уступая место глухому, холодному осознанию и странной, новой решимости. Она не могла позволить страху парализовать себя. Слишком многие от нее зависели. Она медленно начала возвращаться к жизни. Сначала она приказала принести ей еды. Простую, самую обычную пищу – черный хлеб, сыр, яблоко из общей кухни, не из ее личных запасов. Она ела мало, тщательно пережевывая каждый кусок, прислушиваясь к себе, но уже без прежней паники. Потом она попросила принести ей книги. Не трактаты по праву, а простые романы, хроники, что-то, что не требовало огромного умственного напряжения, но позволяло отвлечься. Мысль о нем, о Незнакомце, стала ее тайным убежищем. Среди сухих отчетов и запутанных генеалогий ее разум иногда возвращался к тому мигу в переулке — к вспышке магии, к твердости его руки под ее пальцами. Это воспоминание было островком чего-то настоящего в океане фальши и опасности. Именно в эти дни ей наконец передали накопившуюся почту. Как оказалось, письма не переставали приходить — просто всё это время их не решались ей показывать, оберегая покой хозяйки. Обер-гофмейстер, с лицом, выражавшим глубокую скорбь, принес внушительную пачку пергаментов, перевязанных скромными лентами. — Корреспонденция, ваше высочество, — доложил он. — Соболезнования... и кое-что еще. Соболезнования были формальными, от знатных домов, выражавшими «глубокую озабоченность случившимся инцидентом и надежду на скорейшее восстановление здоровья вашего высочества». Но среди них были и другие письма. Одно было от маркиза де Аржи-Вигора, не молодого и, по слухам, отчаянно амбициозного аристократа. Это было не первое его письмо, и судя по всему не последнее. Он писал, что «случай столь гнусного покушения лишь укрепляет его в решимости предложить вашему высочеству свою верную шпагу и преданное сердце, дабы оградить ваш покой от любых посягательств... — зачитал секретарь. Элис, сидя у камина с куском черного хлеба в руках, горько усмехнулась. — От всех посягательств, кроме его собственных, — пробормотала она. — Вежливо отказать. Как и в прошлый раз. Было и письмо от барона Санше, человека немолодого, трижды вдовца, славившегося своими обширными, но запущенными землями. Он выражал «глубочайшее участие» и намекал, что «опыт и мудрость зрелого мужа могли бы стать надежной опорой юной правительнице в столь смутные времена». — Ему нужны не я, а деньги короны на приведение в порядок его имений, — безошибочно определила Элис. — Отказ. Но одно письмо заставило ее замедлиться. Оно было от другого барона, Эдгара Валанса. Его послание было кратким и лишенным цветистых выражений. «Ваше высочество, — писал он. — Известие о покушении на вашу жизнь повергло меня в ужас. Нет оправдания тому, кто поднял руку на будущее Вирдии. Моя шпага и верность — к вашим услугам, если вы сочтете их достойными. Молю богов о вашей безопасности и душевном покое». В этих простых словах не было подобострастия или явной корысти. Лишь прямая, солдатская честность. Каэл, когда-то упоминал Валанса как человека «твердого, как гранит, и такого же неподкупного». Элис отложила это письмо в сторону. Не как потенциальное предложение руки и сердца, а как знак того, что не все в этом мире стремились либо убить ее, либо жениться на ней ради выгоды. Вскоре после этого Аларик, без лишних церемоний, вошел в ее покои. Он выглядел, как всегда, суровым и собранным, но в уголках его глаз залегла тень усталости. — Расследование ведется, — сказал он без предисловий, занимая свою привычную позицию у камина. — Шеф-повар, его помощники, садовники, поставщики фруктов из южных оранжерей… все допрошены. Повар-кондитер, отвечавший за нарезку фруктов, был найден мертвым в своей каморке. Самоубийство. Или сделанное под него. След обрывается. Элис молча кивнула. Она и не ожидала другого. Цепочка была слишком длинной, а яд – слишком изощренным. — Твои занятия, — продолжил Аларик, — будут временно сокращены. История, право – раз в два дня. Этикет – по твоему усмотрению. Тебе нужно прийти в себя. Физически и… морально. В его голосе не было ни капли снисхождения или жалости. Лишь холодная констатация факта и практическое решение. И она была ему за это благодарна. Жалость она бы сейчас не вынесла. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за что, — отрезал он. — Слабый правитель – мертвый правитель. Или хуже того – марионетка. Империи не нужна марионетка. Империи нужен человек, который понимает, в каком мире он живет. Похоже, ты начала это понимать. С этими словами он развернулся и вышел, оставив ее наедине с его жестокой, но честной правдой. В тот же вечер к ней пришла мать. Анна Люмираль выглядела постаревшей на десять лет. Ее глаза были красными от слез, а руки дрожали сильнее обычного. Она несла в руках маленький тканый коврик – единственное, что она взяла с собой из своего старого дома, и теперь он лежал у нее на коленях, словно талисман. — Доченька… — она села рядом с Элис на диван и взяла ее холодные руки в свои. — Я… я не могу спать. Я все думаю… а действительно ли этот дворец с его толстыми стенами и золотыми потолками безопаснее, чем наш старый дом с его скрипучей дверью? Элис сжала ее руки. Она понимала каждый ее страх, каждую тревогу. Она сама задавала себе тот же вопрос. — Здесь стражники, мама. И стены и правда толще. — Стражники не остановили яд, — с горькой прямотой сказала Анна. — А стены… они ведь не защитят от зла, что живет внутри них. Тот, кто это сделал… он здесь. Где-то здесь. — Она содрогнулась. — Я видела, в каком состоянии ты была. Я думала, ты с ума сойдешь. А может, и я сойду. Она замолчала, словно набираясь смелости, а затем выпалила, почти не дыша, ее глаза лихорадочно блестели: — Давай сбежим! Прямо сейчас! Сегодня же ночью! — зашептала она, лихорадочно сжимая руки дочери. — Вернемся в наш домик… или то, что от него осталось… Нет, лучше вообще покинем страну! Уедем куда-нибудь далеко… в Эльтарию, в горные княжества — туда, где никто не знает о нас! Я буду работать, Элис, мы как-нибудь проживем. Я… я еще сильная, я справлюсь! Буду шить, пойду в прачки… Мне всё равно! Лишь бы ты была жива и в безопасности! Лишь бы я не видела больше этого ужаса в твоих глазах! Элис смотрела на мать – на ее испуганное, любящее лицо, на ее руки, иссеченные морщинами и годами тяжелого труда. Эта женщина готова была бросить все – относительный комфорт, безопасность, которую все же давал дворец, – и бежать с ней навстречу неизвестности и новой бедности, лишь бы спасти ее. Мысль была до боли соблазнительной. Представить себе эту другую жизнь. Простую, безмолвную, где она снова могла бы быть просто Светой, а ее мама – просто мамой. Где не нужно было бы бояться каждой чашки чая, каждого подозрительного взгляда. Где не было бы этой давящей ответственности и ожиданий. Где ее самым большим врагом была бы зима, а не невидимый убийца с флакончиком яда. Она закрыла глаза и на мгновение позволила себе помечтать. Улицы незнакомого города, запах моря или соснового леса, маленький домик, скромная работа… Свобода. Та самая, о которой она так отчаянно тосковала. Сбежать. Оставить позади все эти интриги, этот страх, этот невыносимый груз. Быть наконец самой собой. Но затем она открыла глаза и увидела перед собой не призрачный идеал, а суровую реальность. Лину, искаженное болью лицо. Лусию, с ее верой и тяжелым знанием. Каэла, с его горькой иронией и преданностью. Даже Аларика с его холодной, безжалостной прагматичностью. Она вспомнила слова Лины: «Это моя работа». Все они – каждый по-своему – были частью этой гигантской машины, которую называли Империей. И она, против своей воли, оказалась в ее центре. Сбежать? Это значило бы сломать свои обещания, данные самой себе в минуты отчаяния. Это значило бы предать тех, кто уже пострадал за нее. Это значило бы позволить страху победить. И, что самое ужасное, это не гарантировало безопасности. Тень, метнувшая яд, настигла бы ее и в самом укромном уголке мира. Ее смерть была кому-то нужна. И пока она была жива, она оставалась угрозой для тех, кто стоял за покушением. Бегство лишь оттянуло бы развязку, но не отменило бы ее. Более того, оно поставило бы под удар мать. Здесь, во дворце, у них хотя бы была какая-то защита. В бегах они были бы беззащитны, как цыплята перед ястребом. Она посмотрела на мать, и на ее губах появилась странная, усталая, но твердая улыбка. В ее глазах отразилось все понимание тяжести выбора и вся горечь от его неизбежности. Она сжала теплые, дрожащие руки Анны. — А давай, — тихо сказала Элис.