Тень, ставшая Светом

Прошло несколько месяцев после памятного Бала Героев. Жизнь во дворце, казалось, наконец вошла в колею. В первые дни после своего пробуждения в склепе Элис мечтала лишь об одном — сбежать из этого кошмара или умереть, чтобы проснуться дома. Она ненавидела этот мир, его правила и свою роль в нем. Теперь же этот кошмар стал... обыденностью. Она не полюбила эту золотую клетку, но научилась в ней жить, и стены ее больше не казались такими давящими. Элис привыкла быть императрицей. Но вместе с привычкой в ней копилась и глубокая, выматывающая усталость. Даже новый диван, заказанный специально для ее малых приемных покоев и набитый лучшим пухом, не спасал. Элис часто ловила себя на том, что просто лежит на нем в редкие минуты тишины, бессмысленно глядя в расписной потолок. Телу было мягко, но внутри все равно звенела натянутая струна. Физический комфорт не мог исцелить истощение души, вынужденной носить маску двадцать четыре часа в сутки. Единственной отдушиной оставались утренние часы с матерью. Анна Люмираль делала поразительные успехи. Страх перед буквами ушел, сменившись азартом. Теперь она не просто складывала слоги, а уверенно читала рукописные тексты, вникая в витиеватый язык, на котором общалась и писала аристократия. — Доченька, — произнесла Анна, держа перед собой лист плотной, дорогой бумаги, исписанный каллиграфическим почерком с завитушками. На носу у нее сидели очки. В этом мире ими пользовались редко, и обычно это были неудобные стекла в оправе, которые нужно было держать рукой за единственную дужку. Но Элис настояла, и придворный ювелир, немало удивившись, изготовил для ее матери оправу с тонкими металлическими дужками, цепляющимися за уши. Анна поначалу стеснялась этой «диковинки», но быстро оценила удобство — руки оставались свободными. — Послушай, что пишет господин Верне в своем приглашении на открытие лавки, — Анна прищурилась за линзами. — «Дабы даровать благородным дамам возможность прикоснуться к эссенции утренней зари, заключенной в хрусталь, и вернуть лику сияние первой весны...» Она опустила листок и посмотрела на Элис поверх очков. — Это они так красиво пишут, чтобы продать обычную розовую воду втридорога, обещая, что она разгладит морщины? Элис слабо улыбнулась, приподнимаясь на локте. — Именно так, мама. Это называется «высокий стиль». Язык, созданный, чтобы прятать простую суть за красивыми словами и набивать цену. — Ну уж нет, — Анна решительно отложила рекламный листок. — Я теперь этот их «птичий язык» насквозь вижу. Не дам себя запутать. Видя ее прогресс, Элис чувствовала гордость. Мама училась понимать тот подтекст и те сложные обороты, которые были маркером высшего света. — Ты делаешь невероятные успехи, — искренне сказала Элис. — Кстати, сегодня у меня будет небольшое чаепитие. Я решила пригласить маркизу де Лансье. Не хочешь присоединиться? Просто посидеть с нами, послушать. Тебе не обязательно участвовать в беседе, если не захочешь. Анна на мгновение замерла, ее пальцы нервно дернули край юбки. — Маркизу? Ту самую, у которой… у которой ты работала? — Да. Ту самую. В глазах матери мелькнул страх. Тень прошлой жизни, где маркиза была недосягаемой величиной, грозной хозяйкой, все еще висела над ней. — Ох, нет, дочка… — она покачала головой, отводя взгляд. — Маркиза… она ведь такая важная дама. Я, конечно, научилась разбирать их закорючки на бумаге, но сидеть с ней за одним столом… Я еще не готова. Я буду чувствовать себя… не на своем месте. Элис не стала настаивать, мягко кивнув. — Как скажешь, мам. Я не хочу тебя торопить. Когда мать ушла, Элис задумалась. Войска, получившие награды, постепенно покидали столицу. Эйфория победы утихала. Она наладила контакт с мужчинами — генералами и министрами, но совершенно упустила из виду другую силу — женскую половину двора. Нужно было начинать плести свою сеть здесь. И начать она решила с той, кого знала лучше всего. Но стоило ей подумать о маркизе де Лансье, как ее пронзило странное чувство. Она вспомнила дом маркизы. Не так, как вспоминают прочитанные строки в книге — сухие факты о планировке или характере персонажа. Нет. Она вдруг почувствовала запах воска и лаванды, которым всегда пахло в холле поместья де Лансье. Вспомнила скрип третьей ступеньки на лестнице для слу. Вспомнила тот жгучий страх, после «откровения». Элис замерла посреди комнаты, глядя на свои ухоженные руки императрицы. Это были ее воспоминания. Не книжные, не чужие. Память тела и память души окончательно срослись. Больше не было границы между «Светой, читавшей историю» и «Элис, жившей в ней». Это прошлое стало ее собственным, личным, пережитым кожей. Приглашение было отправлено с гонцом, и, как и полагается в Вирдии, отказ был немыслим. Все приходили к трону, когда трон того желал. Их было трое в малой приемной императрицы: сама Элис, Лусия и маркиза де Лансье. Войдя, маркиза на мгновение замерла, скользнув взглядом по диковинной мягкой мебели — пухлым диванам и креслам, которые недавно привезли по заказу Элис. В ее глазах мелькнуло удивление — такая фривольность была в новинку для строгого дворцового стиля, — но она тут же вернула лицу бесстрастное выражение. Беседа поначалу текла спокойно. Дамы пили чай, меняли темы. Маркиза держалась ровно, отвечая на вопросы четко и по делу. — Ваше величество, — произнесла она, изящно ставя чашку на блюдце. — Ваше внимание к таким приземленным вопросам похвально. Многие власть имущие забывают, что империя держится не только на указах, но и на урожае в крестьянских полях. — Без крепкого фундамента любое здание рухнет, маркиза, — ответила Элис. — А мне ли не знать насколько прочен ваш «фундамент»? Маркиза слегка нахмурилась, удивленная этой фразой. — «Мне ли не знать?» — переспросила она вежливо, но с легким недоумением. Элис улыбнулась, в ее глазах мелькнула тень грустной иронии. — А вы, вероятно, не упомните всех своих работников, маркиза. Но можете ли вы себе представить, что когда-то работавшая у вас двенадцатилетняя горничная сидит сейчас перед вами? Маркиза замерла. Ее взгляд стал остекленевшим, она мысленно листала страницы прошлого. И вдруг в ее памяти всплыл образ: приезд Святой Лусии, хрупкая, испуганная девочка-служанка, которую святая забрала с собой… Имя ее стерлось из памяти, но сам факт… Ее глаза медленно поднялись на лицо Элис, затем на Лусию, которая мягко кивнула. Удивление, замешательство, а затем – медленное, глубокое понимание отразились на лице маркизы. — Так вот оно что… — прошептала она. — Простите, ваше величество, я… я не связала… — Не извиняйтесь, — мягко прервала ее Элис. — Тогда я была никем. Теперь обстоятельства изменились. Но ваши принципы – нет. И я ценю это. Вы могли выгнать меня на улицу за малейшую ошибку, ведь я была вам чужой. Но вы давали кров и работу, требуя взамен лишь честности. Я помню вашу строгость, но помню и то, что вы дали мне шанс. Я никогда не забуду вашей доброты. Маркиза медленно покачала головой, глядя на императрицу странным, нечитаемым взглядом. — Это была не доброта, ваше величество. Я лишь несла ответственность за своего человека. Элис насторожилась. — О чем вы говорите? — Я не вправе говорить об этом, — твердо, но почтительно ответила маркиза, опуская взгляд. — Это старая история, и она не моя. Если вам будет угодно узнать правду, спросите вашу матушку. Только она может рассказать, почему я приняла вас тогда. Повисла пауза. Элис хотела надавить, но поняла, что с этой женщинай так не выйдет. Маркиза де Лансье не из тех, кто болтает лишнее. — Хорошо, — кивнула Элис, делая мысленную заметку поговорить с матерью. — Оставим прошлое. Вернемся к делам насущным. Маркиза, словно обрадовавшись смене темы, заговорила своим обычным деловым тоном: — Если позволите, ваше величество, раз уж мы заговорили о порядке. Я бы посоветовала вам присмотреться к поставкам угля для столичных приютов и лечебниц. — Уголь? — удивилась Элис. — Разве с ним что-то не так? Недавно я проезжала мимо городской лечебницы, где как раз разгружали повозки. И заметила странное: среди черной пыли на дороге блестела что-то поблёскивало. Чуть позже, проходя мимо того же место, я приметила как много среди чёрной пыли гальки, которой на той дороге не было. Элис нахмурилась. Камни вместо угля. Вес тот же, объем тот же, но в печи эти камни не дадут тепла. — Благодарю вас, маркиза. Я проверю, кто именно поставляет нам эти «камни». После этой встречи Элис с новым рвением взялась за изучение молодых дам высшего общества. Может таких как маркиза и не найти вовсе, но ей нужно знать больше о людях этого мира и разве есть ли лучше способ, чем общение с дамами, что любят сплетни? Она вспомнила о дочерях герега Этериса, которых как-то упомянал Каэл. И решила узнать о них больше. И наткнулась на маркизу Арканис. Она вспомнила как награждала Кассиана Арканиса за его заслуги на фронте. — Так он женат? В прочем чему я удивляюсь, ему двадцать восемь. Для этого мира в этом возрасте не быть женатым... — Бубнила она себе под нос. Она продолжила изучать документы. Камилла Арканис в девичестве Леон тихая женщина, хоть и посещала большенство мероприятий до рождения дочери Беатрис. — А потом? Что-то произошло? История возвращалась к основным её героиням - дочерям герцега и о маркизе больше ничего не было написано. Так что Элис направилась в архив, дабы узнать что было дальше. Ей хотелось узнать побольше о ней, потому что она хотела познакомиться с этой женщиной. И найдя интересующие её бумаги она была опечалена. Полтора года назад, маркиза была отравлена. Элис с тяжелым сердцем захлопнула папку. Сухая дата в графе о смерти означала, что маркиза была отравлена всего полтора года назад. Эта строчка звучала как приговор не только несчастной Камилле, но и любой надежде на спокойную жизнь в этих стенах. Даже статус жены военного мага не спас её. Она вернулась в свои покои, чувствуя, как стены дворца смыкаются вокруг неё. Бумажная работа, интриги, списки — всё это вдруг показалось бессмысленной мышиной возней на краю пропасти. Усталость навалилась с новой силой. Даже тот самый мягкий диван, на который она тяжело опустилась, не приносил облегчения. Тело отдыхало, но разум непрерывно метался. И в этом хаосе мыслей снова, настойчиво и неотвратимо, всплыл образ виконта де Канталя. Ей до физической ломки хотелось разделить именно с ним свою главную тайну. Сказать вслух: «Это была я. Я поцеловала тебя, поддавшись порыву и пьянящей атмосфере той ночи, потому что в тот миг, скинув маску, я наконец-то почувствовала себя живой и абсолютно свободной». Ей был нужен сообщник. Родственная душа, с которой можно снять корону и просто помолчать, зная, что тебя поймут без лишних слов. Тот, кто видел ее слабость и не отвернулся. Но холодный рассудок тут же одергивал: как бы он ни воспринял это признание, исход был один. Она — правящая императрица, а он — молодой, неженатый виконт. У них просто разные пути, и они никогда не смогут быть просто друзьями. Любое сближение, любая откровенность породит слухи, политические интриги и угрозу. Пропасть между их статусами была слишком велика, чтобы перекинуть через нее мост доверия. Вокруг были сотни людей — слуги, министры, стража. Но она была чудовищно одинока. Не в силах больше оставаться наедине с этими мыслями, Элис накинула простой темный плащ. Но прежде чем покинуть дворец, ноги сами привели её в крыло для прислуги. Она тихо приоткрыла дверь в маленькую комнату. Там, на узкой кровати, спала Лина. Девушка, выпившая яд, предназначенный для Элис. Ее грудь мерно вздымалась, лицо было спокойным, но болезненно бледным. Лина выжила, но яд навсегда подорвал её здоровье — она быстро утомлялась и больше не могла работать. Элис оставила её жить во дворце, обеспечив всем необходимым, но каждый взгляд на спящую бывшую служанку был укором совести. Живым напоминанием о том, что близость к трону убивает. Элис бесшумно прикрыла дверь и, окончательно решившись, скользнула к потайному выходу. Ночной город встретил её прохладой и запахом дыма. Скрывая лицо под капюшоном, она добралась до таверны «Отдыхающий всадник». Той самой, где когда-то столкнулась с ним. Безумная, иррациональная надежда шептала: «Вдруг он там? Вдруг судьба сама сведет вас?» Она заняла неприметный столик в углу. Как и в прошлый раз, она заказала кружку тёмного и пила его не спеша, наслаждаясь атмосферой и прячась в тени. Вокруг гудела жизнь. Люди смеялись, спорили, стучали посудой. — …а новая-то императрица, слыхали? — донесся до неё разговор с соседнего стола, где сидели двое зажиточных ремесленников. — Говорят, взялась за интендантов всерьез. На рынках шепчутся, что теперь весы проверяют каждый день. Элис чуть заметно усмехнулась, глядя в свою кружку. «Вообще проверки не такие уж и частые, просто о них теперь никто заранее не знает, и они стали куда скрытнее. Оттого и стали думать, что каждый день их кто-то проверяет». — И то дело, — отозвался второй мужик, отирая пену с усов. — Говорят, холодна она, точно северный ветер, но порядок наводит. Впрочем, надо признать, и герцог Аларик до нее строгость держал, многое для порядка сделал. Жаль всё-таки, что боги отвергли его кровь — хороший бы правитель вышел. Первый собеседник, видимо, решив на всякий случай выслужиться перед невидимыми ушами стражи, вдруг повысил голос на половину зала: — Да! Государыня наша, знает своё дело! Ещё и красавица неписаная! С другого конца таверны кто-то из толпы тут же насмешливо крикнул в ответ: — Угомонись уже, горлопан! Тебе всё равно ничего не светит. Не сидит же она за соседним столиком! По залу прокатился грубый, добродушный смешок. Элис опустила голову еще ниже, чувствуя, как губы сами растягиваются в искренней, ироничной улыбке. Она продолжала ждать. Ждала знакомого силуэта, скрипа половиц под тяжелым армейским шагом. Но время шло. Таверна жила своей жизнью, в которой не было места чудесным совпадениям. Виконта де Канталя здесь не было. Она посмотрела на три пустые кружки на своем столе. Надежда, горевшая внутри, окончательно угасла, оставив после себя лишь холодную ясность. Ощущение собственной глупости было острым, почти болезненным. Она сидит здесь и ждет чуда там, где его нужно создавать своими руками. Судьба не подаст ей знак на блюдечке. Небеса промолчали. Значит, действовать придется ей. Элис встала, оставив на столе монеты. Она больше не чувствовала разочарования — только решимость. Направляясь к выходу, она плотнее запахнула плащ. В этот момент кто-то из подвыпившей компании у двери, решив поддержать недавнюю шутку, окликнул её с усмешкой: — Эй, дамочка! А вы случаем не императрица? По залу вновь прокатился гулкий хохот. Элис не обернулась, лишь чуть склонила голову, пряча улыбку, и растворилась в ночной прохладе. На следующее утро, с холодной головой, она сама написала короткое официальное письмо. Никаких сроков она не ставила. Причина была указана самая сухая и безупречная — обсуждение нюансов управления пожалованными ему восточными землями. Предлог, не вызывающий никаких подозрений. Запечатав конверт личной печатью, она вызвала секретаря. — Узнайте, отбыл ли виконт де Канталь в свои новые владения или всё ещё пребывает в столице, и немедленно отправьте ему это послание, — приказала она ровным голосом. Она не знала, чем закончится их будущий разговор. Но она знала, что больше не будет просто ждать. Через пару дней виконт де Канталь прибыл во дворец. Он стоял перед ней в малой приемной, облаченный в свой скромный, но безупречно чистый мундир. Его лицо представляло собой непроницаемую маску почтительности. Ни тени любопытства или ожидания — лишь готовность исполнить приказ. — По вашему приказу прибыл виконт Рэймонд де Канталь, — четко произнес он, коротко склонив голову. Голос Элис прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. — Спасибо, что приехали так скоро, виконт. Пройдемтесь. Обсудим ваши новые владения без лишних ушей. Она повела его в тот самый уединенный сад, который часто служил ей убежищем от дворцовой суеты. Они шли по узким гравийным дорожкам, а свита следовала на почтительной дистанции, не нарушая их уединения. Виконт шел не вровень с ней, а ровно на шаг позади, строго соблюдая субординацию. Сначала Элис завела разговор о деле. Она спросила, что он успел выяснить о состоянии приграничных укреплений, каково положение на самих землях и каковы его намерения по восстановлению порядка. Виконт отвечал кратко, четко, по-деловому. Его слова были похожи на четкий рапорт или сухой доклад — ничего лишнего. Когда они вышли на небольшую поляну, разговор иссяк. Тема земель была исчерпана, и над садом повисло тяжелое, звенящее молчание. Элис остановилась. Она медленно подняла руки и сняла с головы корону. Ветер тут же растрепал идеально уложенные волосы. Опустив взгляд, Элис посмотрела на холодный металл в своих дрожащих руках. Символ ее абсолютной власти. Эта вещь давала ей право распоряжаться судьбами миллионов, возвышать и казнить, менять законы и перекраивать границы. Но сейчас, глядя на нее, Элис с пугающей ясностью поняла, что перед лицом собственных чувств всё её могущество ничего не значит. Она трусила. Ей банально не хватало смелости повернуться и сказать всё прямо, как есть. Страх быть непонятой, страх увидеть в его глазах отторжение оказался сильнее её решимости. И тогда, в попытке защититься, она решила зайти с другой стороны. Если она не может открыть ему душу, то, возможно, сможет хотя бы «купить» его молчание, чтобы закрыть этот вопрос навсегда. — Знаете, виконт, — начала она, всё ещё не оборачиваясь к нему. — Я позвала вас не только ради отчетов. Я хотела отблагодарить вас. За то, что вы сохранили в тайне мой… побег в город. За то, что не задавали лишних вопросов и проявили такт. Она вздохнула, крепче сжимая в руках прохладный металл короны. — Вы получили земли, славу и новый статус за свои военные заслуги перед империей. Но мне хотелось бы знать, чего желаете лично вы. В качестве моей личной признательности. Денег? Власти? Какого-нибудь звучного титула? Просите всего чего пожелаете. Она пыталась говорить легко, тоном владычицы, одаривающей подданного, но в голосе предательски дрогнула нота волнения. — Мне ничего не нужно, — он ответил без тени раздумий, его взгляд не отрывался от её спины. — У меня есть больше, чем я хотел бы. Еще немного, и я потеряю то, что ценю больше всего. Элис медленно обернулась, сбитая с толку его прямолинейностью. — И что же это? — Свобода, ваше величество. Возможность делать выбор, как велит сердце и душа, а не долг, не окружение и не чужие ожидания. — Свобода, да? — она горько усмехнулась. В груди что-то болезненно сжалось. — Я бы тоже этого хотела. Больше всего на свете, — шепнула она себе под нос так тихо, что он не расслышал её слов. Она глубоко вздохнула и, наконец, встретилась с ним взглядом. Защитные барьеры трещали по швам. — Тогда, что бы ни случилось, если вашей свободе будет что-то угрожать — корона… нет, лично я буду на вашей стороне. Я сделаю всё, чтобы её защитить. Он был ошеломлен этим внезапным, немыслимым заявлением. Эта глубокая, ничем не обусловленная поддержка не укладывалась ни в какие рамки его строгой картины мира. В глазах де Канталя читалось полное, абсолютное недоумение. — Ваше величество... почему? — тихо спросил он, и в его голосе впервые прорезалась растерянность. — Почему вы проявляете ко мне такое внимание? И тут всё рухнуло. Страх, логика, попытки откупиться — всё это сгорело в один миг, уступив место отчаянному порыву. Она сделала шаг вперед. В этот момент внутри неё словно с оглушительным звоном лопнула натянутая струна. Невидимая плотина рухнула, и по венам, выжигая остатки сомнений, стремительной волной хлынул раскаленный металл. Её магия, долгое время дремавшая и откликавшаяся лишь изредка и незаметно, теперь жадно отозвалась на эту абсолютную, обнаженную искренность. Воздух между ними на долю секунды дрогнул, став густым и тяжелым от едва уловимого напряжения, а слова, которые она так долго носила в себе, сорвались с губ почти с физической силой: — Потому что вы были на балу-маскараде. Осознание того, что именно она только что произнесла вслух, обрушилось на неё ледяным водопадом. Не дав ему опомниться, не желая видеть, как шок или неверие искажают его черты, она резко отшатнулась, словно от огня. — Прощайте виконт, меня ждут дела, — бросила она короткую, скомканную фразу. Не дожидаясь ответа, Элис круто развернулась и почти бегом устремилась прочь по аллее, оставляя его одного посреди сада осмысливать сказанное. Рэймонд де Канталь остался стоять посреди пустой аллеи, словно пораженный парализующим заклинанием. В ушах оглушительно звенело. «...вы были на балу-маскараде». Сначала эти слова показались ему бессмыслицей. К чему она ведет? Да, он был там, как и сотни других гостей. Но затем воспоминание ударило его под дых. Прохладный балкон. Темное небо. Хрупкая фигура в маске. Отчаянный, дерзкий поцелуй, перевернувший тогда все его представления о приличиях. Рэймонд нахмурился, чувствуя, как мысли лихорадочно выстраиваются в один невероятный ряд. Девушка с балкона. Незнакомка в темном плаще, с которой он однажды ночью столкнулся у таверны в городе. И владычица Вирдии, только что сбежавшая от него по гравиевой дорожке. Осанка, едва уловимый поворот головы, этот скрытый надлом в голосе... Все эти разрозненные образы внезапно схлопнулись в один. Это была она. Императрица. В тот момент — кронпринцесса. Холодный, всепоглощающий шок сковал его. Как она узнала его? Маски на балу были пропитаны магией иллюзий, они искажали черты лица, надежно прятали личность! Как она поняла, кто скрывался за металлом? Но эти вопросы быстро померкли перед другим, куда более тяжелым осознанием. Она поцеловала его. Богоизбранная правительница империи подарила свой первый, украденный у долга поцелуй простому солдату. Кодекс чести, выкованный годами армейской службы и дворянским воспитанием, взвыл, требуя немедленных действий. Женщина — кем бы она ни была — проявила к нему такую вольность и доверила столь опасную тайну. Пусть она сама нарушила все мыслимые правила и субординацию, ответственность всё равно лежала на мужчине. Честь требовала предложить руку и сердце. Исправить это положение единственно возможным, правильным способом. Но это было абсолютно невозможно. Эта мысль отрезвила его, как ушат ледяной воды. Он — провинциальный барон, лишь недавно ставший виконтом. Она — императрица Вирдии. Любое его предложение о браке будет воспринято не как благородство, а как неслыханная дерзость, политический скандал и попытка подобраться к трону. Значит, брак исключен. Рэймонд медленно, словно во сне, повернулся и тяжело зашагал к выходу из сада. Но что тогда? Как он может взять на себя ответственность? Стать её фаворитом, любовником в тени трона? Он внутренне содрогнулся. Эта мысль была настолько чудовищна, что осквернила бы и её, и его самого. И тогда, под мерный скрип гравия под тяжелыми армейскими сапогами, решение начало кристаллизоваться в его разуме. Твердое, ясное и неизбежное, как приказ перед атакой. Он не мог стать её мужем. Но он мог предложить ей нечто иное. Он предложит ей себя. Всецело. Без остатка. Не как подданный, приносящий формальную присягу государству, а как рыцарь — своей госпоже. Он принесет клятву верности лично ей. Станет её верным слугой, её карающим мечом и надежным щитом. Отныне та самая свобода, которой он так дорожил, и вся его жизнь будут принадлежать только ей одной. Завтра он официально запросит аудиенцию. И навсегда вложит свою судьбу в её руки.