Сезон оттепели

Прошла неделя с того свидания. Неделя, после которой что-то внутри Кати, казалось, обрело точку опоры. Она по-прежнему хмурилась, получая звонки отца, и сжимала кулаки, слушая увещевания матери, но в её глазах появилась твёрдость, которую уже не могла поколебать внешняя буря. Твёрдость, подпитанная памятью о тишине в Полинином доме, о запахе безопасности и о безоговорочной поддержке, которая была получена. Она стала чаще проводить время с ребятами более открыто, в школе. Не скрываясь. Они собирались на переменах в уголке за спортзалом или просто в столовой: Рома тихонько игрался с ножом-бабочкой или пытался учиться рисованию у Антона, Антон что-то рисовал, Бяша слушал музыку в наушниках или травил анекдоты, а Полина и Катя могли просто сидеть молча, сплетая пальцы. Это был немой вызов. Смирнова больше не играла по правилам своего прежнего круга. Она становилась собой. И её бывший круг общения это заметил. «Змеиное гнездо», как их про себя называла Морозова — три девушки: Яна, Алина и Лера. Они были эталоном «популярных»: безупречный (по меркам посёлка) макияж, последние модели телефонов, разговоры о брендах и московских тусовках, куда они, казалось, вот-вот должны были быть допущены. Альфа раньше была их негласной лидершей, самой дерзкой и непредсказуемой, самой гадкой из них. А теперь она "опустилась" до уровня тихони-скрипачки, гопника и двух маргиналов. Конфликт назревал, как гнойник. И он прорвался в холодный четверг на большой перемене. Омега вышла в коридор за водой для цветов и увидела картину: Катя, опёршись спиной о стенку, с холодным лицом выслушивала «делегацию». Яна, высокая блондинка с ядовито-розовыми накладными ногтями(удивительно, что она сумела найти где-то такую безвкусицу), говорила сладким, но едким как яд, голосом: — Кать, мы просто не понимаем. Ты совсем сбилась с правильного пути? Эти… ребята. — Она бросила презрительный взгляд в сторону угла за спортзалом, откуда были видны силуэты Ромы и Бяши. — Ну ладно, с Полиной можно побаловаться, экзотика, понимаю, надо развлекать себя как-то. Но зачем ты со всеми ими… тусуешься? Папа узнает — он просто кондрашку хватит. Ты же должна держать марку. Катя смотрела куда-то мимо неё, в стену, даже не смея хоть как-то взглянуть на эту троицу змеюк, которых она когда-то считала своими подругами. — Мой папа и моя марка — мои проблемы, Ян. Не твои уж точно. — Мы же переживаем за тебя! — вступила Алина, пухленькая брюнетка с вечно недовольным выражением лица. — Ты же одна из нас. А они… они же отбросы. Рома — тот вообще гопота самая настоящая, его полтора раза выгоняли откуда только можно. Бяша — псих, в наушниках вечно, фе. Антон — просто пришибленный, того и гляди испугается от любого движения, зассыт. И эта твоя омежка… — её взгляд скользнул по Морозовой, которая замерла в нескольких шагах, — ну что в ней такого? Тихая, серая мышка... Настолько нравится трахать подобное? Смирнова медленно перевела взгляд на Алину. В её зелёных глазах вспыхнул тот самый холодный, опасный огонь, готовый вырваться в любую секунду и сжечь всё дотла. — Ты хоть раз с ними говорила? Хоть раз попыталась увидеть в них людей, а не ярлыки? — её голос был негромким, но каждое слово резало, как лезвие бритвы. — Нет. Потому что ваш мир помещается в логотип на сумке и сплетни в «аське». Они — настоящие. Они не предадут и не будут совать нос не в свои дела. А вы просто стая. Стая, которая умеет лишь лаять как псины на забор. Мне с вами скучно. И неинтересно. Отвалите. Альфа оттолкнулась от стенки и, не глядя ни на кого, пошла прочь. Проходя мимо Полины, её пальцы на секунду сцепились с её пальцами — быстрый, невидимый для других жест поддержки. Но урон был нанесён. Унизительная отповедь, публичное низвержение с пьедестала. Яна, Алина и Лера остались стоять с побелевшими от ярости и унижения лицами. Их взгляды, полные злобы, были направлены не на уходящую Катю — та была слишком сильна и непредсказуема, слишком недосягаемая цель. Их взоры, как по команде, устремились на Полину. На тихую, «серую мышку». На очевидное слабое звено. На рычаг давления Кати. Морозова поняла это мгновенно, с ледяной ясностью. Но было уже поздно отступать. Издевательства начались на следующий же день. Покадрово, исподтишка, как это умеют делать девочки, воспитанные на токсичных форумах и сериалах. Полина находила в своём рюкзаке мусор — фантики, обрывки бумаги. Её стул в столовой однажды оказался намазанным клеем (спасибо Антону, который вовремя заметил и тихо подменил стулья). В раздевалке после физкультуры пропала её сменная обувь, и пришлось полдня ходить в чешках. Анонимные аккаунты в соцсетях (которых у Полины почти не было, но они нашлись у ребят) начали забрасывать её сообщениями: «Тварь», «Отстань от Кати», «Знаем, кто ты и кто твой дед, пенсия скоро кончится». Скрипачка молчала, закусывая губу, стирая чернильные пятна с рукава. Она не хотела быть камнем преткновения, причиной новой вспышки Катиного гнева. Она решила стать щитом — тихим, незаметным, принимающим удары на себя. Но щит начал трещать. Пакости стали злее и целенаправленнее. Однажды Полина обнаружила свой рюкзакк залитым сладким газированным напитком — липкая жидкость залила учебники и ноты. В другой раз из её пенала исчезли все ручки, а также блокаторы, которые помогали ей скрывать запах и подавлять дикое желание во время течки, а на дне лежала записка: «Только и умеешь ноги разводить перед альфами. Течная сука!». Это было пол беды, хотя, если бы Петров не поделился своими таблетками, то было бы худо совсем. Но самой жестокой стала выходка перед уроком физкультуры: кто-то высыпал в её кроссовки мелко нарезанную проволоку от ёлочного дождика. Полина, не глядя, сунула ногу внутрь и вскрикнула от боли и ужаса, вытаскивая проволоку из обуви и снимая окровавленные носки. Как же она была рада, что Смирновой не было в тот день на физкультуре из-за какой-то помощи в написании сценария к предстоящему празднику. Она скрывала всё это. Меняла испорченные вещи, придумывала причины для Кати: «проспала, не успела погладить форму», «дед забрал рюкзак постирать». Она стала бояться перемен, предпочитая отсиживаться в пустых кабинетах с Антоном и Бяшей. Рома, заметив её странное поведение, начал незримо патрулировать коридоры вокруг, словно волк, охраняющий свою территорию, но не мог быть рядом всегда. Смирнова чувствовала, что что-то не так. Её любимая Полина стала слишком тихой, слишком бледной, слишком часто вздрагивала от резких звуков. Но на прямые вопросы омега лишь отрицательно качала головой, пряча глаза. — Просто устала, много репитирую, — твердила она, и Катя, скрепя сердце, верила, потому что боялась правды. Боялась того, на что она способна в ярости. Спустя ещё неделю, в ту роковую среду напряжение достигло пика. Полина, Антон и Бяша сидели в кабинете биологии на большой перемене. За окном хмурилось небо. Морозова пыталась сосредоточиться на учебнике, но мысли путались. Она боялась выйти в коридор, боялась встретить насмешливые взгляды, боялась нового сюрприза в шкафчике, рюкзаке или просто на выходе из кабинета. Хуже было от того, что она не рассказывала о своём душевном грузе Кате. Антон всячески подбадривал подругу, чтобы та оставалась спокойна хоть немного, Бяша делал тоже самое, но делая маленькие самодельные презентики в виде кассет с музыкой для магнитофона, деревянных фигурок или штучек связанных с Сейлор Мун. Морозовой было немного приятно такой поддержке со стороны друзей, но, к сожалению, это не отменяло факта, что она умалчивает о проблемах собственной девушке. И тут дверь с грохотом распахнулась. В класс ворвался запыхавшийся Глеб, их одноклассник, известный любитель острых ощущений, а также «хлеба и зрелищ». — Вы тут как мыши сидите! — выкрикнул он, задыхаясь. — Там драка! В женском туалете! Катя твоя с Яной вцепились! Уже кровь! Холодный ужас, острый и бездонный, пронзил омегу. Она вскочила, не чувствуя ног. Антон побледнел и выронил карандаш из руки, Бяша, сбросив наушники, уже был на ногах. — Что? Как? — еле выдохнула Полина. — Да Янка, дура болтливая! — Глеб, довольный эффектом, выпалил. — Хвасталась Лере, как они твои кроссовки «украсили» и как таблетки украли! Говорила, «пусть знает своё место, сучка»! А Катя, оказывается, в соседней кабинке была! Всё слышала! Ну, и понеслось… Яна уже с разбитой рожей, но и Катьке влетело! Морозову будто вытолкнуло из кабинета. Она летела по коридору, не замечая и толкая столпившихся учеников, не слыша возгласов. В ушах звенело: «кроссовки… таблетки… по её вине… из-за неё…» У женского туалета уже столпился народ. Полина, не обращая внимания на окрики, протиснулась вперёд. Картина была ужасной. На мокром кафельном полу сидела Яна, рыдая, её лицо было искажено, из носа текла кровь, размазанная по щеке и подбородку. Рядом на корточках присела Лера, пытаясь прижать к её лицу мокрую бумагу, чтобы приостановить кровотечение. Но Полина смотрела не на неё. Её взгляд приковало к фигуре, стоящей посреди помещения, прислонившейся к раковине. Это была её Катя. Она тяжело дышала, одной рукой сжимая расстёгнутый воротник рубашки, другой прижимая к губам окровавленный, порванный рукав своей же кофты. Левая щека от скулы до подбородка была иссечена тремя красными, сочащимися царапинами. Нижняя губа распухла и была разбита в кровь. Один глаз начинал заплывать, но кажется как такового фингала не было. Но не физическая боль читалась в её лице. Это была ледяная, нечеловеческая ярость, смешанная с чем-то диким и отчаянным. — ...Скажешь ещё хоть слово про неё, — хрипела она, обращаясь к сидящей Яне, и её голос, сдавленный, был страшнее крика, — Я не остановлюсь. Ты поняла? Я переломаю все твои ручонки. Я уничтожу тебя. Это не угроза. Это обещание. В этот момент её взгляд, блуждающий и невидящий от ярости, нашёл скрипачку в дверях. И что-то в нём переломилось. Бешенство ушло, обнажив голую, детскую боль, ужас и осознание содеянного. Она увидела не облегчение на лице Полины, а немой крик, панику и бездну вины. — Поля… — сорвалось с её окровавленных губ, и это было уже не рычание альфы, а сдавленный, потерянный шёпот. Но мир вокруг уже пришёл в движение. В дверях, расталкивая зевак, появилась завуч по воспитательной работе, Маргарита Станиславовна, с лицом, побагровевшим от гнева. А за её плечом — Лилия Павловна. Увидев дочь, стоящую в центре побоища с разбитым лицом, мать Смирновой вскрикнула, зажав рот ладонью. Инстинкт сработал быстрее мысли. Полина, не отводя взгляда от своей возлюбленной, резко шагнула вперёду, буквально вклинившись между надвигающейся завучем и Катей. — Маргарита Станиславовна! — её голос, неожиданно твёрдый и громкий, заставил завуча на секунду замереть. — Кате плохо! Её сейчас вырвет, ей нужен воздух! Она не дала никому опомниться. Резко развернувшись, она схватила альфу за локоть — нежно, но без возможности сопротивляться — и потянула за собой, прочь из туалета, мимо ошарашенной Лидии Павловны и завуча, мимо толпы. Катя шла, как сомнамбула, не сопротивляясь, прижимая рукав к губам, её глаза были пусты и прикованы к спине Полины. — Пропустите! Девочке плохо! — командовала Полина, расчищая путь, и люди невольно расступались, шокированные её внезапной авторитетностью и видом побитой Кати. Она не повела её в учительскую или медпункт — там бы их сразу нашли. Она рванула в противоположный конец коридора, к дальнему выходу на старый, заброшенный пристрой к спортзалу, где хранился сломанный инвентарь. Там, в тёмном, пыльном закутке за грудой матов, их уже ждали. Рома, стоявший на стрёме, увидев их, молча кивнул и отодвинул в сторону скрипучую дверь. Внутри, в луче света из забитого досками окна, сидели на корточках Антон и Бяша. Антон держал в руках открытую школьную аптечку, добытую неизвестным героическим способом, а Бяша — бутылку с водой и пачку влажных салфеток. Как только дверь захлопнулась, отрезав их от внешнего мира, бывшая сплетница обмякла. Она сползла по стене на пол, спрятав лицо в коленях, её плечи затряслись — но не от плача, а от дикой, беззвучной икоты после адреналина. — Всё, мы в безопасности. Пока что, — тихо сказала Полина, опускаясь перед ней на колени. Её руки дрожали, но движения были точными. Она взяла у Бяши воду и салфетки. — Дай я посмотрю. Осторожно, ладонью она приподняла Катин подбородок. Та не сопротивлялась, позволила себя осмотреть. Царапины на щеке были поверхностными, но длинными. Губа разбита сильно, кровь ещё сочилась. Начинавший заплывать глаз обещал синяк. — Антисептик будет жечь, — предупредил Антон, подавая флакон и ватные диски. Скрипачка кивнула. Она смочила диск и, задержав дыхание, коснулась им сначала царапин. Катя вздрогнула, но не отдёрнулась, лишь стиснула зубы, шипя от неприятных ощущений. Полина обработала раны, её движения были удивительно нежными и уверенными, она старалась не навредить Кате каким-то образом, пускай такими действиями. — Глупая, — прошептала она, смачивая новую салфетку, чтобы аккуратно промокнуть кровь с губы. — Глупая, безбашенная, прекрасная… — Она говорила про твои кроссовки, — выдавила Катя, не открывая глаз. — Про таблетки… про всё. А я сидела и слушала… и всё внутри просто… взорвалось. Я не могла это терпеть. — Знаю, — тихо сказала Полина. — И мне жаль, что ты это услышала не от меня. И жаль, что ты полезла в драку. — Но они… — Мы бы разобрались по-своему, — твёрдо перебил Рома из темноты. — Тихо. Без шума. А теперь шума будет по уши. По правде сказать, я впечатлён тем, что ты вмазала этой суке. — Нас найдут? — спросил Антон, нервно поглядывая на дверь. — Найдут, — констатировал Бяша. — Вопрос — когда и кем. Морозова закончила первичную обработку. Она достала из аптечки большой пластырь, отрезала кусок и, не найдя ничего лучше, аккуратно прикрыла им самую глубокую царапину на щеке. — Теперь слушай, — Полина взяла Смирнову за руки, заставила посмотреть на себя. В её глазах не было упрёка, только сосредоточенность и решимость. — Когда придут, ты ничего не говоришь. Ни про кроссовки, ни про записки, ни про что. Ты скажешь, что Яна оскорбила меня при тебе, ты не сдержалась. Всё. Понимаешь? — Но это же неправда! Они… — Это стратегическая правда, — сказал Рома. — Иначе они накинутся на Полину с новыми силами, обвинив её в стравливании. А так — бытовая драка из-за оскорблений. Строгий выговор, возможно, звонок родителям. Твоему папашке, не дай бог, конечно. — Он сделал паузу, давая этим словам достигнуть цели. Катя побледнела ещё больше. Мысль о том, что отец узнает о драке в школе, казалось, пугала её больше, чем любые последствия от завуча. — Что же нам делать? — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала беспомощность. — Мы, — сказала Полина, обнимая её за плечи и прижимая к себе, — будем держаться вместе. Все. Мы скажем одну и ту же версию. Антон, Бяша, Рома — были свидетелями оскорблений. Я — подтвержу. А сейчас… — она посмотрела на часы, — у нас есть минут десять, не больше. Нужно привести тебя в более-менее человеческий вид. Они работали быстро и молча, как слаженная команда. Бяша подал Кате воды, чтобы прополоскать рот. Антон нашёл в рюкзаке чистые носовые платки — та связала их между собой, сделав импровизированный бинт, чтобы прикрыть окровавленный рукав кофты. Рома стоял у двери, слушая шаги в коридоре. В этой пыльной, полутьме, под присмотром троих стражей, Смирнова наконец позволила себе расслабиться. Она облокотилась на Полину, закрыла глаза. — Прости, — прошептала она ей на ухо так тихо, что слышала только она. — Я всё испортила. — Ничего не испортила, — так же тихо ответила Полина, аккуратно целуя её в губы, слыша шипение Кати из-за лёгкой боли в губе. — Ты просто защищала меня. Только вот в следующий раз… давай защищать разумнее, чем кулаками. Снаружи послышались голоса и приближающиеся шаги. Их передышка подходила к концу. Битва была проиграна на одном поле, но война за их право быть вместе — нет. Они обменялись быстрыми взглядами — Полины, Кати, Ромы, Антона, Бяши. В них не было страха. Была усталость, горечь, но и сплочённость. Команда, загнанная в угол, готовился к следующему препятствию. Вместе.