Сезон оттепели

Их нашли быстро. Завуч Маргарита Станиславовна, побагровевшая от гнева, сама распахнула дверь в закуток. За ней, как тень, стояла Лилия Павловна. Её взгляд, скользнув по окровавленной губе и царапинам на лице дочери, застыл в немом ужасе. Дальнейший разбор в кабинете завуча был тяжёлым спектаклем. Но их слаженная версия — одно громкое оскорбление Яны в адрес Полины — сработала на «ура». Были выговоры, наказание в виде уборки везде где только можно, угроза вызова родителей. Но главное — глубокое расследование буллинга удалось избежать. Янина мама, фыркнув, удалилась, а Лилия Павловна молча вышла следом, не взглянув на дочь. Вечером в дачном домике царило спокойствие после прошедшего днём. Рома молча читал книгу по ремонту автомобилей, Бяша включил тихую музыку и вырезал фигурку из дерева, Антон разложил еду и принимался за новый рисунок в своём альбоме. Полина снова обрабатывала Катины царапины, а та, прикрыв глаза, просто дышала, позволяя успокаивающему запаху омеги смывать остатки адреналина и дать себе хоть немного расслабиться. — Глупая я, — пробормотала Катя, не открывая глаз. — Надо было бить сильнее. — И получить условный срок вместо выговора? — сухо парировал Рома, не отрываясь от чтения. — Стоило бы, — Катя приоткрыла один глаз, в котором вспыхнул знакомый огонёк. — Зато теперь они знают. *** На следующий день школа встретила их новой, непривычной акустикой. Не шёпотом, а гулкой, почтительной тишиной, которая расступалась перед ними, как вода перед носом корабля. Бывшая сплетница ходила по школе с каменным лицом, её щека украшена пластырем, губа — подсохшей коростой. Она не скрывала своих ран, словно выставляя их напоказ как боевые шрамы. Полина, идя рядом, первой заметила перемену в поведении «троицы». В столовой Яна, увидев их, резко отвела глаза и сделала вид, что увлечена своим телефоном, но её пальцы нервно постукивали по столу. Алина, проходя мимо, инстинктивно прижала к себе учебники и ускоряла шаг. Лера в туалете, встретившись с Морозовой взглядом, резко отвернулась и стала с преувеличенным усердием мыть руки, после пулей выскакивая из уборной, чтобы ненароком не навлечь себя на беду. Это был не просто игнор. Это был страх. Чистый, животный, первобытный страх перед альфой, перешедшей грань. И Катя это видела. Новость о вчерашней драке явно разнеслась мгновенно, обрастая нелепыми подробностями. В основном все взгляды с удвоеннным интересом были на Кате и Полине: на первую — со смесью страха и уважения, на вторую — с недоумением и любопытством. Что в этой тихой омеге такого, что из-за неё сошлись в схватке две альфы? Компашка собралась на первой же большой перемене в закутке спортивного зала. Выбор места был определённо неизменным, если нужно было где-то уединиться от людей. Катя прислонилась к стене, скрестив руки на груди, и её губы растянулись в абсолютно довольной ухмылке. — Слышали, что сегодня было? — спросила она, и в её голосе звучало не беспокойство, а глубокое, почти физическое удовлетворение. — То как эта свора избегает нас? — Боятся, — констатировал Бяша, хмыкнув. — Как мыши кота. — И правильно делают, — сказала Смирнова, и её взгляд стал острым, цепким. — Пусть боятся. Пока они боятся, они даже не подумают тронуть Полину. Ни словом, ни делом. Ни тебя, Антон. Никого из наших. Они теперь будут обходить нас за километр. Скрипачка посмотрела на неё. В Катиных глазах не было сожаления или ужаса от того, кем она стала в глазах других. Там была рациональная, почти стратегическая радость. Она нашла рычаг. Жёсткий, грубый, но невероятно эффективный. — Ты… не переживаешь из-за этого? — осторожно спросила Полина. — Что они теперь видят в тебе какую-то дикарку? — Переживать? — Альфа усмехнулась, и это была её старая, дерзкая улыбка, но теперь с новым, стальным отливом. — Поля, я годами играла в их игры. Носила маски, подстраивалась, изворачивалась. И что? Они всё равно считали меня своей, пока я была удобной. А сейчас… сейчас они меня БОЯТСЯ. И знаешь что? Это честнее. Это проще. Теперь они знают правила: тронешь моих — получишь в лицо. Никаких намёков, никаких интриг. Прямая причинно-следственная связь. Мне это нравится. Рома кивнул, его практичный ум оценил логику. — Эффективно. Отбивает охоту к проделкам мелкого типа. Но не отменяет крупных. Их родители могут подключиться. — Пусть подключаются, — парировала Катя. — Как бы то ни было, но связи я тоже имею всё-таки. Сейчас надо бы подумать о том, что будет происходить дальше. — Дальше они залижут раны и придумают что-то новое, — мрачно сказал Рома. — Более изощрённое. Без драк, а то вряд-ли эти курицы возомнят себя настолько бессмертными. — Мы можем опередить, — негромко вступил Антон. Все посмотрели на него. — У меня… есть кое-какая информация. От Глеба. Он болтливый. Яна боится не столько нас, сколько что её отец узнает про её реальную успеваемость и про то, что она покупает оценки у старосты из 11 «А». А Лера… у неё есть парень из техникума. И она врёт дома, что ходит на курсы английского. Их родители этого не знают. В воздухе повисла тишина, никто не ожидал, что Петров сможет так быстро всё продумать. — Чёрт, Тоша, — присвистнув, сказал Пятифан. — А ты хитрый у меня жук. Не сомневался в тебе. — Сплетник — лучший союзник для сбора информации, — пожал плечами Антон, слегка краснея от похвалы своего парня. Полина наблюдала за ними, и в её груди разливалось странное, горькое тепло. Они не просто прятались. Они строили сеть обороны, собирали информацию, чтобы никто снова не был пострадавшим несправедливо. Слова Смирновой давали ей задуматься над всем этим. — Хорошо, — сказала бывшая сплетница, и в её голосе впервые за день появились нотки старой, решительной энергии. — Значит, у нас есть козыри. Но играть ими надо с умом. Не для нападения. Для сдерживания. Чтобы они знали — тронешь кого-то из наших, и их грязное белье вылетит на всеобщее обозрение. — Справедливо, — кивнул Бяша. Скрипачка молчала. Она думала не о тактике, а о Кате. О том, как она стояла вчера в туалете, разбитая и яростная. О том, как дрожала её рука, когда Полина обрабатывала раны. Она подошла к Кате и приобняла её, прерывая импровизирование совещание. — А сейчас… нам надо просто побыть людьми, — тихо сказала она. — Не думать об этих идиотках. Просто побыть самими собой...и поэтому хочу позвать всех к себе в гости. Дедушка не будет против, только рад. Это напоминание подействовало на всех. Бяша хмыкнул, но кивнул. Рома размял плечи, одобрительно хмыкая. Антон улыбнулся, тем самым давая своё согласие. — Да, — сказала Катя, ответно приобнимая омегу, пока её пальцы сплелись с Полиниными. — Нам нужна передышка. Пока они зализывают раны, мы восстановим силы...и менталку. *** Ребята зашли в дом, пахнущий хлебом и рыбой сруб с тем же благоговейным чувством, что и в прошлый раз. Дед Харитон, суровый на вид, но с лукавыми глазами, встретил их кивком. — Места хватит всем, — бросил он, помешивая что-то в чугунке на плите. — Раздевайтесь, располагайтесь. Катя, подойди-ка сюда. Девушка насторожилась, но подошла. Старик внимательно, без осуждения, посмотрел на её щеку и губу. — Обработано? — коротко спросил он. — Да, — кивнула Катя. — Молодец. За своих стоять — дело правильное, тем более за вторую половинку. Только силу надо с умом направлять, чтобы не выходило подобного. Что ж, не мне давать непрошеных советов, хех. Садитесь лучше, уху лучше есть пока горячая. За большим кухонным столом, они ели наваристую уху из окуней, которых дед наловил ещё по первому льду вместе со своим товарищем. Разговор тёк сам собой, уже без оглядки на школу и её ужасы. Рома спросил у Харитона про мотор «Волги», и тот, оживившись, стал чертить на листке схему строения, чтобы было проще объснить по ней. Бяша завёл с Харитоном оживлённую дискуссию о крючках и лесках, и задавал вопросы про его годы. Антон улыбался, наблюдая за ними, вставляя и свои пять копеек в разговор. Катя сидела рядом с девушкой, их колени соприкасались под столом, пальцы сплетены. Она наблюдала за этой картиной — её грозные, неуклюжие друзья, мирно беседующие со старым солдатом в уютной кухне, — и чувствовала, как внутри становится тепло. — Твой дед… очень хороший человек, — тихо сказала она Полине. — Он принимает тех, кто искренен, — так же тихо ответила Полина. — И видит, что ты для меня такая же семья как он и как ребята. После ужина дед, сославшись на дела, покатился на коляске в свою комнату, оставив их одних. Ребята перебрались в гостиную, устроившись на полу на разложенных пледах и подушках, слушая какие-то передачи по старенькому радио, пока за окном сгущались зимние сумерки. В этой тёплой комнате, под защитой старых брёвен и бдительного взгляда деда, их небольшая победа ощущалась не как триумф силы, а как обретение дома. Не физического места, а состояния. Они нашли способ существовать в мире, который пытался их сломать или растащить по углам. И этот способ оказался простым: быть вместе. Быть верными. И не бояться показать клыки, когда это необходимо для защиты своей команды. Позже, когда ребята стали собираться по домам, мальчики задержались, помогая Полине убрать со стола, как и Смирнова. А уже в прихожей, надевая куртку, девушка обернулась и крепко обняла Полину. — Спасибо, — прошептала она ей на ухо. — За всё. Не отвернулась от меня, позволила стать сильной. — Ты и была сильной, глупышка, — ответила омега, целуя её в неповреждённую щёку. — Просто теперь ты знаешь, куда эту силу направлять. Они вышли проводить ребят. На пороге Катя обернулась и посмотрела на освещённое окно кухни, после направляя свой взгляд на парней у калитки. — Знаешь, — сказала она, и в её голосе звучала непоколебимая уверенность, — теперь у меня два дома. Бабушкина дача… и этот. Буу знать куда нужно идти, если станет невыносимо. И никакие Яны не будут страшны. Ромка, уже закуривая у калитки, кивнул в знак согласия, услышав слова Смирновой. Антон улыбнулся. Бяша буркнул: «Точно». И вот калитка закрылась за последним гостем и дедом Харитоном, вспомнившим о том, что он обещал помочь соседу починкой то ли чайника, то ли часов. У калитки остались стоять только Полина и Катя. — Ну, мне тоже пора, — сказала бывшая сплетница, но в её голосе не было уверенности, а взгляд скользнул по домику. Омега не ответила сразу. Она стояла, прислонившись к заборчику, и смотрела на Смирнову. Внутри неё бушевал вихрь из мыслей и решений, созревших за этот невероятно долгий день. Ведь, если вспоминать Полина сама всю жизнь пряталась от всего на свете. Прятала свою динамику за блокаторами, чтобы не мешать, не привлекать внимание, не вызывать проблем. Прятала боль от потери родителей за музыкой. Прятала страх быть собой за послушанием. И она прятала от Кати собственные синяки и получаемые унижения, чтобы не стать обузой, не разжечь ещё больший пожар. Но сама Смирнова показала ей, что значит — не прятаться. Что значит — стоять за своих до конца, невзирая на последствия. Драться, кричать, быть дикой и «неправильной», но — настоящей. И Полина чувствовала, что устала. Устала от таблеток, которые делали её запах плоским, искусственным. Устала от чувства, будто её собственная природа — что-то постыдное, что нужно подавлять эту неотъемлимую часть сущности, учитывая, что большинство таких как она существует, даёт в конце концов также продолжение своего рода и является простым человеком. Устала от стены между её истинным «я» и миром. И больше всего она устала держать эту стену перед единственным человеком, перед которым хотела быть абсолютно открытой. Завтра у неё начиналась течка. Флакон с блокаторами лежал в её кармане куртки, жалкий и безликий. И сегодня вечером, готовясь к встрече, она сознательно не приняла таблетку. Впервые за многие годы. Это был её личный сбой в своих правилах. И лучшая награда, которую она могла придумать. Награда Кате — за то, что та сражалась за неё с миром. За то, что приняла её, Полину, всю — со скрипкой, с тишиной, с болью. За то, что показала ей силу и нежность своей любви. Это был дар полного доверия. Дар самой своей сути, без фильтров и запретов. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкое, тёплое покалывание, предвестник природного цикла, уже начинает разливаться по телу. Не страх, а предвкушение. — Останься, — наконец выдохнула Морозова, и голос её прозвучал тихо, но с такой неоспоримой твёрдостью, что Катя вздрогнула, не поняв такого резкого запроса от скрипачки. Однако, когда альфа учуяла чуть усиленный аромат девушки, постепенно до неё начала доходить причина. — Остаться у тебя? Ты...ты уверена в этом? — Дедушка всё равно сейчас ушёл к дяде Коле в соседний дом. Там как обычно просидят долго, повозятся. А потом чай пьют и в домино режутся. Он не вернётся раньше трёх, если вообще-таки не заночует там, — Полина шагнула вперёду, её глаза горели в полумраке. — И… я решила, что не приму таблетки сегодня вовсе, это мне надоело, я хочу, чтобы ты понимала мою внутреннюю природу. Она видела, как Катя замерла, как её взгляд стал пристальным, почти испуганным, не ожидая таких серьёзных действий со стороны её девушки. — Почему? — выдохнула та. — Потому что я устала, — честно сказала Полина, и её голос дрогнул. — Устала прятаться от себя. Устала стыдиться того, кто я есть. И я хочу… я хочу, чтобы первым человеком, который узнает меня настоящую, без всяких химических заслонок, была ты. — Она сделала ещё шаг, теперь их разделяли сантиметры. — Это моя награда тебе. За сегодня, за всё время, что мы проводили. За то, что ты защищала меня, рискуя всем. За твоё доверие. За то, что ты позволила мне увидеть *твою* настоящую, дикую, прекрасную суть. Это… это то, что я могу посчитать ценным. Моя природа. И я дарю её тебе. Только тебе. Бывшая сплетница слушала, не дыша. Затем медленно, как бы боясь спугнуть, подняла руку и коснулась ладонью щеки Полины. — Я очень рада, что смогла помочь тебе открыться мне, несмотря на то, что было между нами в прошлом, хотя по сути, должна была благодарить я тебя за то, что дала такой шанс. Только ты вот уверена в том, что ты хочешь сделать вместе со мной? Просто такое из чувства долга не должно быть. — Это не из чувства долга перед тобой... Я правда бы хотела разделить этот период, побыть простой омегой именно с тобой, — прошептала Полина, прижимаясь щекой к её ладони. — Я доверяю тебе свою безопасность. Полностью. Хочу начать вместе. Не в страхе и одиночестве, а… в любви. Это последнее слово, произнесённое как окончательный аргумент, сломило последние сомнения Смирновой. В её глазах вспыхнуло что-то первозданное, тёплое и безгранично нежное. Она не просто поняла — она *приняла* всю ценность этого дара. Приняла ответственность, которая с ним шла. — Тогда я остаюсь, — сказала она также тихо, но так, будто давая клятву. — И я позабочусь о тебе. Как никто другой. После этого Катя позволила Полине завести себя в дом, снять с себя куртку. В воздухе между ними уже начал витать едва уловимый, но меняющийся запах Полины — чистый, глубокий, лишённый аптечного запах, с мягким запахом хлеба, миндаля, лаванды и чего-то неуловимого, манящего, возможно вишни. Катя вдохнула его, и её собственная сущность ответила медово-кардамоновым шлейфом. Их запахи сплелись в прихожей, создавая неповторимую, интимную атмосферу, которая принадлежала только им двоим. Скрипачка взяла бывшую сплетницу за руку и повела в свою комнату. Каждый шаг был наполнен осознанием происходящего. Это был не просто шаг к близости. Это был шаг через последнюю внутреннюю границу. Шаг в новую реальность, где не нужно было ничего скрывать. Где можно было быть омегой — чувствующей, зовущей, уязвимой — и знать, что тебя охраняет альфа. Та, которую она выбрала сама. И когда дверь в её комнату закрылась, отсекая от внешнего мира. Лунный свет, пробиваясь сквозь морозный узор на стекле, застилал комнату призрачным серебристым сиянием, создавая довольно располагающую атмосферу в комнате. Полина почувствовала не страх, а огромное, всезаполняющее облегчение. Наконец-то. Наконец-то она могла перестать прятаться. И лучшего человека, лучшего момента и лучшего места для этого просто не существовало. Это был её выбор. Её свобода. И её любовь, выраженная сейчас в глубоком смысле, который только могла предложить. Катя замерла на пороге, втягивая воздух полной грудью. В её глазах потемнело, зрачки расширились, поглощая скудный свет. — Твой запах...это самое лучшее, что может быть на свете, — прошептала Катя, делая шаг вперёд. Омега в ответ лишь слабо улыбнулась, позволив тому самому, так долго сдерживаемому, изначальному «я» выйти на поверхность. Она видела, как Смирнова реагирует — не агрессией и безумным желанием подчинить себе ту кто слабее, а сосредоточенной, почти хирургической внимательностью. Взгляд хищницы, знающей цену своей добыче. Альфа приблизилась. Она начала с того, что взяла лицо Полины в свои ладони. Потом наклонилась и коснулась губами её лба. Потом — кончика носа. Каждое прикосновение было медленным, осознанным. Их поцелуй в этот вечер был не жарким, а глубоким, исследующим. Катя словно пробовала на вкус её новое, настоящее дыхание. Полина отвечала на него, стянув резинку с волос Кати, а после путалась в них руками. Потом бывшая сплетница сместила внимание. Её губы скользнули по линии челюсти к шее, к тому месту под ухом, где пульс стучал, как птица в клетке. Она не кусала, не метила — она вдыхала, целовала, ласкала языком эту нежную кожу. Руки Кати, тёплые и нежные, скользнули под свитер Полины. Она не торопилась, ладони скользили по рёбрам, по напряжённым мышцам спины. Полина закинула голову, позволив ей снять себя одежду. Когда они обе остались в нижнем белье, свет луны выхватил из полумрака хрупкие ключицы Полины и крепкие, изящные мышцы на плечах и животе Кати. Альфа отступила на шаг, чтобы хорошенько рассмотреть каждый изгиб, каждую родинку на её теле. — Ты как будто высечена руками великого скульптора, — сказала Смирнова, смотря на свою возлюбленную с благовением. Катя снова подошла, но теперь её прикосновения стали более целеустремлёнными. Одной рукой она обняла омегу за талию, притягивая её к себе так близко, что они касались друг друга практически всеми частями тела. Другой рукой она медленно, невероятно нежно, провела по линии позвоночника сверху вниз, к самой пояснице. Полина вздрогнула, издав тихий, сдавленный звук. Они переместились к кровати. Простыни были приятно прохладными, но не очень надолго, так как скоро они будут пропитаны жаром двух тел. Смирнова уложила Полину на спину и снова принялась исследовать её. Её губы и язык прокладывали путь от ключиц к груди, задерживаясь на каждом соске, лаская их до того, как они затвердели и скрипачка не застонала. Она спускалась ниже, оставляя влажные, горячие поцелуи на животе, на внутренней стороне бёдер. И когда губы альфы нашли её центр, Полина вскрикнула, но не от неожиданности, а от облегчения, от того, как точно это прикосновение отвечало на все её действия и прикосновения. Катя не торопилась. Она изучала её вкус, её реакцию. Она двигала языком по нежной чувствительной плоти медленно, круговыми, вкрадчивыми движениями, доводя Морозову до мучительного, восхитительного предела. Полина теряла связь с реальностью. Её ощущения сужались до лунного света на потолке и до невероятного, всепоглощающего тепла между ног, оставляемого дыханием и языком бывшей сплетницы. — Катя… пожалуйста… — вырвалась мольба у неё. Смирнова подняла голову. Её губы блестели от влаги. В глазах появился озорной огонёк. Катя медленно поднялась, снова оказавшись над своей девушкой. — Скажи, чего ты хочешь, — приказала она тихим голосом. — Тебя, — выдохнула омега. — Всю. Сейчас. Бывшая сплетница удовлетворённо кивнула. Одним плавным движением она сняла с себя последний элемент одежды, явно мешающий исполнению последующего действия, а потом помогла Полине. И когда они наконец соприкоснулись кожей к коже, обе вздохнули томно. Катя, смущённо отводила свой взгляд, всё же это первый раз как кто-то мог видеть её обнажённой, стесняясь скорее не этого факта, а своих размеров. Смирнова не сомневалась в том, что Полине может быть всё равно на подобное, но малое беспокойства по этому поводу было. Ведь как обычно бывает, в состоянии покоя он был не очень велик, не так заметен, но в моменты сильного возбуждения и доминантного инстинкта, как сейчас, он увеличивался, но не очень сильно, становясь ощутимым и готовым к проникновению. И даже этот факт не особо успокивал её. Её подобие членв не было прям копией мужского органа, а скорее плотным, эректильным образованием, предназначенным для доминирования и спаривания в своей динамике. Полина видела это переживание, понимая из-за чего оно и мягко улыбнулась, обвивая руками шею девушки, оставляя на её губах короткий поцелуй. Каждая мышца в теле Кати расслабилась и тогда она, придерживая Морозову за талию, приняла сидячее положение, оперевшись спиной о стену. Полина уселась на её колени, лицом к лицу так, что бёдра были по обе стороны от Катиных. — Я хочу видеть каждую твою эмоцю, — прошептала Смирнова, пока её руки скользили по спине омеги, от плеч к пояснице. — Хочу запомнить твоё лицо в этот момент. Полина чувствовала возбуждение Смирновой как внешне, так и физически. Она смотрела Кате в глаза, находя в них не только страсть, но и бездонное, спокойное доверие. Бывшая сплетница позволяла ей руководить этим первым разом. Опираясь руками на Катины плечи, омега выдохнула и медленно, очень медленно опустилась. Ощущение было иным, немного дискомфортным и непривычным от заполненности внутри себя, но Морозова успокаивала себя тем, что она разделяет это именно с Катей, а не кем-то другим, кто мог бы вообще применить свою первобытную грубость как только феромоны ударили в голову. Смирнова умела себя контролировать, это удивляло в её возрасте когда это был самый пик периода созревания. — Больно? — прошептала бывшая сплетница, замирая. Как бы возбуждение не было сильным, она могла побеспокоиться о такой мелочи. — Нет...то есть...да, мне просто нужно получше понять это, — выдохнула Полина, и это была правда. Было тесно, непривычно, глубоко, боль была небольшой. Было принятие. — Я пожалуй начну. Полина начала двигаться. Сначала осторожно, небольшими покачиваниями, прислушиваясь к реакции своего тела и к Катиным вздохам. Потом смелее, находя тот ритм, который зажигал огонь в самом её нутре. Она поднималась почти полностью, чтобы снова медленно опуститься, и каждый раз это вызывало у них обеих томные вздохи. Катя чуть закинула голову назад, её глаза прикрылись, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Её руки лежали на бёдрах Полины, не направляя, а просто чувствуя. — Боже, Полина… — сорвалось с губ Смирновой с лёгкой хрипотцой. Поза давала невероятную глубину и точность. Скрипачка могла менять положение, находить такие точки внутри себя, о которых раньше не подозревала. Она откинулась назад, опершись руками на Катины колени, выгнув спину. Смирнова открыла свои глаза и узрела вид на девушку, который ей безусловно безумно понравился. Это зрелище таким, словно само божество делило с ней эту ночь. Её руки плавно очерчивали бёдра, талию, грудь и рёбра. По большей части бывшей сплетнице нравилось слегка надавливать на нижнюю часть живота Морозовой, чувствовать как мягкая кожа легонько натягивается при каждом движении. Разве не это было удовольствием высшей степени? — Да… вот… именно там… — застонала Катя, и её голос звучал дико, непривычно. Это было последней каплей. Контроль Полины начал утрачиваться. Её движения стали резче, менее скоординированными, но от этого только более животными и настоящими. Она искала теперь не просто удовольствие, а кульминацию Альфа почувствовала, как внутренние мышцы скрипачки начали ритмично сжиматься вокруг неё, приближаясь к оргазму. Вместо того чтобы углубиться, Катя в последний момент крепко обхватила Полину за бёдра и приподняла её, выводя из себя. — Подожди… чуть-чуть… — прерывисто выдохнула она. Альфа была на грани. Ей было достаточно всего парочки резких движений после которых она вышла из Полины. Она прижалась горячим, пульсирующим возбуждённым органом к низу живота Полины, и с низким, сдавленным рыком кончила. Ей не было стыдно за это, так было не было риска не самых приятных последствий в таком возрасте. Это ощущение чего-то тёплого и влажного на нижней части живота было для Полины как метка на самом видном месте, первобытный акт доверия и обладания — всё это совпало с последними спазмами собственного оргазма омеги, который накатил на неё следом . Она издала протяжный стон, впиваясь пальцами в колени с такой силой, что на них оставались следы. Катя обвила её тело руками и крепко прижала к себе, утыкаясь в шею, тяжело дыша. Они сидели так некоторое время: сплетённые, прислушиваясь к тому как сердца отбивают бешеную дробь, постепенно замедляясь. Пот пропитал простыни. Воздух в комнате был густым, насыщенным их смешанными ароматами и сексом. Екатерина первой нарушила тишину, повернув голову и коснувшись губами виска Полины. — Никогда… ничего подобного… не было, — прошептала она, и её голос подрагивал после пережитых эмоций. — У меня тоже, — призналась Морозова, всё ещё не в силах открыть глаза, чувствуя, как приятная, тяжёлая истома растекается по её телу. — Это было… как будто все части встали на свои места. Катя усмехнулась, потираясь щекой о щёку своей омеги. — Ты и есть моё место, — сказала она. — И я никогда не позволю никому обидеть тебя. Полина улыбнулась в темноте, чувствуя, как по её щеке скатывается последняя слеза, но теперь это была слеза абсолютного, безоговорочного счастья и покоя. Она доверилась не просто человеку, а своей альфе — во всей её физической и эмоциональной полноте. И была принята. Всей. Без остатка. За окном тихо падал снег. Они заснули так — обнявшись, их ноги сплетённые, дыхание синхронное, в воздухе всё ещё витал сладкий запах миндаля, лаванды и хлеба, смешанный с сладостью мёда и кардамон. Это был запах их любви. Их доверия. Их новой, настоящей реальности, где больше не нужно было ничего скрывать — ни своих запахов, ни своих тел, ни самой своей сути.