"У меня нет хозяина"

      Металлическая решётка захлопнулась с оглушительным лязгом, окончательно отрезав последние проблески странного зеленоватого света. В клетке, пахнущей ржавчиной, мочой и отчаянием, было ещё четверо. Молчаливые, с пустыми глазами, они съёжились по углам. Иван прислонился спиной к холодным прутьям и зажмурился. Белые глаза видели только внутреннюю тьму.       «Сон, — лихорадочно твердил он про себя, сжимая виски дрожащими пальцами. — Это самый жуткий, самый подробный кошмар наяву. Щелчок, и я проснусь. В своей кровати. С будильником. С Катей. Щелчок...»       Он пытался вызвать в памяти детали комнаты, запах утра, звук чайника — что угодно, чтобы прорвать этот ужас. Но реальность давила тяжестью ошейника на шее и смрадным воздухом.       — Новенький пытается убежать в сон? — раздался прямо рядом тихий, сипящий голос.       Иван вздрогнул и открыл глаза. К нему, бесшумно подкравшись, присел старик. Нет, не старик. Существо. Кожа — серая, словно пепел, морщинистая, но не дряблая, а прочная, как старый пергамент. Из лба торчали два тонких, изогнутых, почти сломанных рожка. Хвост, похожий на крысиный, безволосый и чешуйчатый, лениво подёргивался. Его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, изучали Ивана с неприкрытым интересом. И пальцы... длинные, костлявые, с тёмными, заострёнными ногтями.       — Не поможет, милок, — продолжило существо, и его тон был почти отеческим, что было ужаснее любой угрозы. — Ты уже не спишь. Это Лимбо. Первый круг "Преисподней", можно сказать. Сортировочный пункт. Тут всё, что падает сверху, ловят, оценивают и... распределяют.       Иван молчал, сжимаясь в комок.       Существо-старик ухмыльнулось, обнажив мелкие острые зубы.       — Тебе повезло, знаешь ли. Падшие, как ты — целые, невредимые, с небес — редкий и дорогой товар. На аукционе в Лжиз за тебя дадут... ого-го. В услужение к какому-нибудь архидемону или в коллекцию. — Он протянул руку и, прежде чем Иван успел отшатнуться, провёл холодным ногтем по его щеке. — Такой нежный. Чистый. Ангелочек.       — Отстань, — хрипло выдавил Иван, отодвигаясь к решётке.       — А я и не пристаю. Я помогаю, — старик склонился ближе, его дыхание пахло тлением и чем-то сладковато-приторным, тошнотворным. — Видишь ли, испорченный товар... его никто не купит. Побитый, ободранный, грязный... А если ещё и психика надломлена... Кому ты такой нужен? Разве что в рудники, на слом. Там долго не живут.       Рука с когтями легла Ивану на колено. Парень задрожал, как в лихорадке.       — Я могу тебя уберечь. Сделать так, чтобы тебя не захотели. Немножко... подпортить. Они оставят тебя здесь, со мной. Я присмотрю. Успокою. — Голос стал шёпотом, вкрадчивым, ядовитым. Другая рука потянулась к воротнику его школьной рубашки. — Ничего страшного. Всё будет хорошо. Совсем не больно...       Ноготь зацепил ткань. Раздался резкий звук — р-р-рвась! — и прохладный воздух коснулся кожи плеча. Прикосновение стало навязчивым, лазающим.       — Хороший мальчик... всё хорошо... скоро привыкнешь... здесь твой дом теперь... — бормотал старик, и эти «успокаивающие» слова звенели в ушах леденящей душу насмешкой. Ужас достиг апогея, став тошнотворным и беспомощным. Это было хуже удара, хуже угрозы. Это было осквернение.       — Нет! — вырвалось у Ивана хриплым криком, и он отчаянно рванулся, но цепь ошейника дёрнула его назад.       В этот момент в проходе между клетками появился массивный рогатый страж, тот самый, что поймал Ивана.       — Калх! Опять за своё?! — прогремел его скрипучий голос.       Старик-домогатель отпрянул, как пойманный на шалости ребёнок, но на его лице был не испуг, а лишь досада.       — Да я так... присматриваю за новым товаром, Царн. Хрупкий он...       — Отойди от клетки, падаль! — Царн не стал церемониться. Он одним движением открыл дверцу, впился когтистой лапой в плечо старика и грубо выволок его наружу. — Тебе что, мало прошлого раза? Хочешь, чтобы твою шкуру выделали и на барабан натянули?       Калх, визжа и извиваясь, пытался вырваться, но его потащили прочь, в темноту за пределами круга света от факелов. Его жалобный лепет — «да я ничего, я же забочусь, испорченный товар никому не нужен...» — быстро затих в ночи.       Иван, обхватив себя руками, тяжело дышал, дрожа всем телом. Разорванная рубашка болталась на плече. Место прикосновения горело, будто облитое кислотой. Он видел, как другие пленники в его клетке украдкой, без всякого сочувствия, смотрели на него, а потом отводили глаза. Здесь каждый был за себя.       Больше старика Калха он не видел. На следующее «утро», определяемое лишь усилением гула активности в лагере, клетку открыли, и пленников, включая Ивана, погнали к громоздким, угрюмым повозкам. Перед погрузкой Царн, проходя мимо, бросил на Ивана оценивающий взгляд и хмыкнул:       — Повезло тебе, пташка. Попался бы тебе Калх наедине — от тебя бы мокрого места не осталось. А так... товарный вид почти не испорчен. — И, понизив голос, добавил с усмешкой: — Но метку он на тебя уже мысленно поставил. Такие, как он, чуют слабину. Там, за скалами постарайся не остаться один. Там его братвы хватает.       Ивана затолкали в повозку. Телега тронулась, увозя его вглубь этого нового, чудовищного мира — Лимбо. А в памяти, ярче любого кошмара, остались жёлтые, хищные глаза и шёпот: «Испорченный товар никто не купит...» Теперь он боялся не только работорговцев. Он боялся той «заботы», что могла прийти под маской спасения.