"У меня нет хозяина"

      Повозка, больше похожая на клетку на колёсах, скрипела и подпрыгивала на неровностях пути. Иван сидел, прижавшись спиной к холодным металлическим прутьям, и смотрел на того, кто управлял этой тюрьмой на ходу.       Царн восседал на козлах, огромный и невозмутимый. Он был похож на гору из плоти, чешуи и силы. Его бордовая чешуя в свете двух призрачных лун — одна бледно-серая, другая тускло-жёлтая — отливала тёмным металлом. Длинный драконий хвост с тяжёлым костяным наконечником лежал свёрнутым рядом, но Иван видел, как его кончик время от времени подёргивался, будто жил своей собственной жизнью. Мощные руки с чёрными, как обсидиан, когтями были скрещены на груди, подчёркивая ширину его плеч. На голове — короткие чёрные волосы, стоящие торчком, как щетина, и два массивных рога, изогнутых назад и в стороны, будто у разъярённого быка. Но больше всего пугали глаза: холодные, пронзительно-зелёные, как ядовитый мох, они безэмоционально скользили по дороге, лишь изредка бросая оценивающий взгляд назад, на «живой груз». Острые клыки виднелись из-под слегка приоткрытых губ, даже когда он молчал. На нём была простая белая рубашка, уже давно потерявшая цвет, поверх — поношенная кожаная защита на плечах и предплечьях. У пояса, на толстом ремне, висел не нож, а полноценная мачете с широким, испещрённым зазубринами лезвием — инструмент для работы, а не для украшения.       А вокруг него, будто живое облако, колыхалась и переливалась жимовая завеса — полупрозрачная, мерцающая дымка, тянущаяся от его плеч и рогов. Она не была плотной, но искажала воздух, делая его фигуру на козлах ещё более массивной и нечёткой, словно он был частично в другом измерении. Подобные ему говорили, что такая завеса — признак старого, могущественного демона, способного в моменты ярости сгущать её в щит или удушающую пелену. Пока что она лишь тихо шипела, поглощая часть звуков и отбрасывая странные, пляшущие тени.       Поездка была долгой и почти беззвучной, если не считать скрипа колёс и приглушённых всхлипываний кого-то в глубине повозок. Они двигались по удивительно чёткой, вымощенной тёмным камнем дороге, которая петляла между странными ландшафтами. Временами путь пролегал сквозь синие леса, где стволы деревьев были цвета стали, а листва отливала глубоким индиго, поглощающим свет. Воздух пах озоном и влажной глиной. Иногда мелькали пропасти, заполненные бурлящим туманом, или руины каких-то циклопических сооружений. Это были пути между кругами — если этот мир является или просто похож на то, что описано в фантастике или религиозных текстах. Это место — нейтральное, но охраняемое пространство, где царили свои законы, а бежать было некуда. Впереди, на другой повозке, охрана ела, пила что-то густое из фляг и громко переговаривалась на своём гортанном языке, смеясь над какими-то шутками. Их веселье контрастировало с гробовой тишиной в клетке.       Наконец, караван остановился на привал с ночёвкой у чёрного, словно полированный обсидиан, озера. Вода в нём была неподвижной и очень холодной на вид.       — Выводите! Помыться! — скомандовал один из рогатых. — Кто воняет — получит в рыло!       Двери клеток с лязгом открыли. Обессиленных пленников выгнали к воде под неусыпным взглядом охранников. Среди них, прислонившись к колесу своей повозки и скрестив могучие руки, стоял Царн. Его зелёные глаза, как два холодных изумруда, лениво отслеживали каждое движение.       Большинство рабов, дрожа, заходили в ледяную воду, поспешно пытаясь смыть с себя грязь и копоть дороги. Но Иван замер на берегу. Его разорванная рубашка болталась на плечах, он обхватывал себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла. Мысль о том, чтобы лезть в эту чёрную, ледяную пучину, вселяла в него животный ужас. Это казалось последним шагом к полной утрате себя, растворению в этом кошмаре. Он стоял, бледный, с белыми глазами, широко открытыми от страха, и не двигался с места.       Царн наблюдал за ним несколько мгновений, его хвост медленно бил по земле. Затем он оттолкнулся от колеса и сделал несколько неторопливых шагов к парню. Жимовая завеса колыхнулась вокруг него, как струйки дыма.       — Боишься воды, пташка? — его голос был низким, без особой злобы, но и без сочувствия. Просто констатация. — Там не утонешь. Холодно — да. Но чистым товаром быть выгоднее. Пойми простую вещь: чем ты ценнее, тем лучше с тобой обращаются. Пока ты стоишь денег. — Он мотнул головой в сторону озера. — Иди. Или я вежливо попрошу.       Его «вежливая просьба», судя по выражению лица и руке, лежавшей на рукояти мачете, обещала быть очень убедительной. Иван, стиснув зубы, заставил себя сделать шаг, потом ещё один. Ледяная вода обожгла ступни, потом щиколотки, заставив его тело содрогнуться судорожной дрожью. Но он вошёл, не сводя глаз с тёмной, отражающей жуткое небо воды, чувствуя на себе тяжёлый, оценивающий взгляд зелёных глаз демона-рептилоида.       Ледяная вода не просто обожгла — она впилась в кожу тысячами игл, выжигая остатки тепла, оставшиеся в костях. Иван вошёл в чёрное зеркало озера по колено, и холод парализовал дыхание. Каждый мускул сжался в болезненный спазм, дрожь пробежала по телу, судорожная, неконтролируемая. Он зажмурил свои белые глаза, пытаясь отгородиться от реальности, но она настигала его через физическое страдание. Вода казалась не просто холодной, а мёртвой, лишённой какой-либо жизни, высасывающей из него последние силы.       Он повернулся спиной к берегу, к стоящим там фигурам с горящими в темноте глазами. Схватив горсть мелкого, чёрного песка со дна, он начал механически тереть им кожу. Песок был абразивным, царапающим, но он использовал боль как якорь, как доказательство того, что он ещё что-то чувствует, кроме страха. Холодная вода стекала по его худому, почти подростковому телу, подчёркивая рёбра, острые лопатки, хрупкость суставов. Его кожа, лишённая загара, в этом инфернальном свете двух лун казалась призрачно-белой, фарфоровой, неестественно ярким пятном на фоне чёрной воды и тёмных тел других рабов.       Именно эта белизна, этот контраст и привлекли внимание. С берега донёсся приглушённый смех, затем — свист. Не тот свист, которым подзывают собак, а другой — оценивающий, похабный.       — Глянь-ка на него, — прорычал один из охранников, поменьше Царна, с кривыми рогами. — Чистый, как первый снег в Желчной долине с шестого круга. Даже чешуи не просится на такую кожу.       — Зато просится другое, — фыркнул другой, облизываясь длинным синим языком. Его жёлтые глаза не отрывались от Ивана. — Худой, конечно, кости да кожа. Но поглядите на эти плечи... И волосы. Чёрные, как смоль, а кожа белая... Редкостный окрас.       Возбуждение витало в воздухе, густое и липкое, как смола. Это не было просто желанием — это был голод коллекционеров, видящих диковинку, и грубая, животная похотливость тех, для кого красота — лишь показатель ценности и желанности добычи.       Иван чувствовал их взгляды на своей спине. Они жгли сильнее, чем ледяная вода. Он пытался сосредоточиться на движениях рук, на скрежете песка по коже, но дрожь усиливалась. Он понимал, что происходит, и от этого становилось ещё страшнее и противнее, ещё холоднее внутри, хотя, казалось, куда уж больше.       И тогда прозвучала фраза, брошенная тем самым охранником с синим языком. Негромко, но так, чтобы все вокруг услышали:       — Интересно, насколько быстро такой созреет для постели? Думаю, недолго учить придётся. Природа сама подскажет... или научим?       Хохот, грубый и откровенно грязный, прокатился по берегу. Даже некоторые другие рабы, моющиеся рядом, на мгновение замерли, бросив на Ивана быстрые, полные то ли жалости, то ли брезгливости взгляды, прежде чем отвернуться, погрузившись в свою собственную беду.       Иван застыл. Песок высыпался из его онемевших пальцев. Ледяная вода вдруг показалась не такой уж и холодной, не такой уж и страшной по сравнению с тем, что маячило впереди — вернее, за его спиной. Он стоял, обнажённый и дрожащий, чувствуя, как эта простая, похабная шутка навешивает на него новый ярлык, куда более страшный, чем просто «товар». Ярлык объекта вожделения. И от этого ярлыка, он инстинктивно понимал, спастись и остаться целым будет в тысячу раз сложнее.