"У меня нет хозяина"

      Именно так. Среди этого хрюкающего, переминающегося с ноги на ногу сборища, чей животный интерес витал в воздухе густым смрадом, выделялись трое, сохранявшие ледяную, почти отстранённую трезвость.       Первый — ящер-лучник, сидевший в стороне, в уединении со своим оружием и наблюдавший за окружавшим их лесом.       Второй — Царн. Его зелёные, ящерьи глаза скользили по происходящему без особой эмоции. Он оценивал ситуацию как управляющий, а не как покупатель. Вожделение к товару было для него признаком слабости, глупости, угрозой дисциплине и — что самое важное — прибыли. Испорченный, изношенный «товар» терял в цене катастрофически. Его молчание было тяжелее любого окрика.       А третьего... его звали Рув. Он не был таким массивным, как Царн, но в его статной, подтянутой фигуре и спокойных, глубоких, словно колодцы, глазах цвета старой бронзы чувствовалась иная сила — сила не мышц, а ума и подавленной, колоссальной мощи. Он стоял чуть в стороне, куря длинную трубку, дым от которой закручивался в странные, геометрические узоры. Говорили, что Рув — бывший архидемон, низвергнутый в результате каких-то давних интриг и теперь вынужденный заниматься чёрной работой вроде работорговли, чтобы выжить. Он видел тысячелетия, дворцы из костей и пламени, и вид полуголого, дрожащего мальчишки вызывал в нём не похоть, а... усталую досаду.       Рув прищурился, выпустив струйку дыма, и его тихий, бархатный голос, звучавший как скрежет шёлка по металлу, обратился к Царну, не скрывая иронии:       — Смотри на них, старый ящер. Видишь? Их рассыпающаяся мужественность ищет точку приложения. Проблема в том, что их понятие о «достоинстве» начинается и заканчивается между ног. Найти достойную супругу? Построить семью? Это требует силы духа, а не только тела. А её-то у них и нет. Они — орудия, а не воины. И потому вожделеют к тому, что слабее, чтобы хоть на миг почувствовать себя сильными.       Царн лишь хрипло крякнул, что могло означать согласие. Рув же продолжил, его взгляд на мгновение задержался на Иване:       — Этот... этот мальчишка с небес — для них как диковинная конфета в грязной лавке. Они не понимают его ценности как артефакта. Они видят лишь белизну кожи, худобу, беззащитность. И думают, что если пропустить его по кругу, через всех этих тупоголовых, то их собственная ущербность как-то восполнится. Настоящая проститутка, знающая ремесло, возможно, выжила бы, отгородившись. Но этот... — Рув мотнул головой в сторону озера. — Он сломается после первого же. Сломается насовсем. И из ценного лота превратится в окровавленное тряпьё, которое не возьмёт даже самый жадный сводник из Глубины или захолустный дом утех. — Он сделал последнюю затяжку и выбил пепел. — Твой товар, Царн. Но если хочешь получить за него полную цену, а не жалкие гроши за окровавленную плоть, тебе придётся держать этих животных на цепи. В прямом и переносном смысле. Иначе твой «дорогой падший» до Глубин в целости и сохранности не доедет. Его «распробуют» прямо здесь, в пути.       Царн медленно кивнул. Его зелёные глаза сузились. Он оторвался от колеса повозки, и его фигура, окутанная жимовой завесой, на мгновение показалась ещё больше. — Знаю, — просто сказал он. И в этом одном слове была обещана железная дисциплина. — Веселье закончено! — прогремел его голос, разрезая похабный смех. — Всем на берег! Сушиться и в клетки! Кто задержится — будет мыться в кипятке!       Охрана, словно оплёванная, поспешила выполнить приказ, отводя глаза от озера. Иван, услышав команду, поспешно, почти падая, выбрался на берег, хватая свою рваную рубашку. Он не понимал слов Рува, но почувствовал изменение в атмосфере — животное давление ослабло, сменившись привычным страхом перед начальством. И в этом была временная, шаткая передышка. Он по-прежнему был товаром. Но, похоже, пока что — слишком ценным, чтобы дать его просто испортить. И в этом аду эта мысль казалась единственной слабой надеждой.       Ледяной ком страха, едва начавший таять после озера, снова сдавил горло Ивана, когда звенья цепи на его ошейнике натянулись с безжалостной твёрдостью.       Царн, не говоря ни слова, просто потянул его за собой, прочь от общего лагеря, где рабов уже загнали под брезентовые навесы, прочь от любопытных и алчных взглядов, к своей собственной, более крепкой палатке из толстой, покрытой чем-то похожим на тёмную кожу материи.       Внутри пахло дымом, кожей, маслом для оружия и чем-то диким, звериным. Царн прикрепил конец цепи к тяжёлому железному кольцу, вбитому в землю, и повернулся к Ивану. Его зелёные глаза в свете единственной лампы-светильника, сделанной из какого-то мерцающего минерала, были нечитаемы.       — Раздевайся, — сказал он коротко, без злобы, но и без права на обсуждение.       Иван задрожал, инстинктивно схватившись за края своей рваной рубашки. В голове пронеслись все самые ужасные сценарии, подпитанные похабными шутками у озера и его собственным невежеством. Его белые глаза широко смотрели на демона-рептилоида, ожидая всего — насилия, унижения...       Но Царн, не видя движения, лишь нетерпеливо щёлкнул когтями. — Быстро. Ты не представляешь, сколько у меня времени.       Дрожащими руками, стиснув зубы, чтобы они не стучали, Иван стал снимать лохмотья. Вскоре он стоял, съёжившись, пытаясь прикрыться руками, абсолютно голый и беззащитный в этом замкнутом пространстве с чудовищем.       Царн не проявил никакого интереса к его телу как к объекту вожделения. Его взгляд был практичным, оценивающим. Он отвернулся к своему походному сундуку и достал оттуда два предмета. Первый заставил сердце Ивана упасть куда-то в ледяную бездну.       Это были металлические кандалы. Не для рук или ног. Иван мельком видел нечто подобное на иллюстрациях в интернете, когда по глупой случайности наткнулся на исторический доклад о средневековых нравах. Их называли «поясом верности». Железная клетка для того, чтобы обезопасить честь женщины в отсутствие мужа. Но эти... были другой формы. Мужские. Сложной конструкции из тусклого, холодного металла с замочной скважиной.       — Это не для удовольствия, — глухо проговорил Царн, подойдя ближе. — Это для сохранности. Ты — товар. Ценный. И я не позволю, чтобы тебя испортили по дороге какими-нибудь похотливыми тварями с горящими глазами, но холодным рассудком.       Мысль была чудовищной. Иван попятился, пока цепь не натянулась до предела. — А... а как... — он сглотнул ком в горле, — как справлять нужду?       — Терпеть, — ответил Царн просто, как о погоде. — Или научишься это делать очень аккуратно. До Глубин, если повезёт, пара недель пути. Выживешь. Безумие от этого — меньшая угроза, чем то, что с тобой сделают без этого. — Он взглянул на Ивана своим ледяным взором. — Думаешь, это бесчеловечно? Ты прав. Но здесь нет человечности. Есть выживание и прибыль. Эта штука, — он потряс кандалами, которые зловеще брякнули, — убережёт тебя от самого страшного, что есть в этих землях: от «забавы» для собственного удовольствия моих же подчинённых. Они сильны, голодны и глупы. А ты — слаб, красив и дорог. Это взрывоопасная смесь.       Иван понял. Это была не забота. Это была инвентаризация. Царн защищал не его, а свою инвестицию. И этот метод защиты был ужаснее многих видов наказания.       Не дав опомниться, Царн ловко и быстро, с пугающей практичностью, закрепил устройство. Холод металла прикоснулся к коже, щёлкнул замок. Чувство плена, беспомощности и глубочайшего унижения накрыло Ивана с новой, невиданной силой. Он стоял, опустив голову, дрожа, но уже не только от холода.       — А это, — Царн достал из сундука второй предмет и бросил ему под ноги, — чтобы не привлекать лишнего внимания.       Это была одежда. Простое, длинное платье из грубого, но цельного тёмного полотна. Оно не было женским в привычном понимании — скорее, монашеским подобием балахона, скрывающим очертания тела. Но в нём, особенно в сочетании с тем, что было надето под ним, содержался новый, изощрённый уровень издевательства. Это был камуфляж, превращающий его из потенциального объекта похоти в нечто бесполое, странное, «помеченное» самим хозяином.       — Одевайся и спи, — бросил Царн, отстегнув цепь от кольца, но оставив её прикреплённой к ошейнику. Он указал на грубый спальный мешок в углу. — Утром — в путь. И помни: твоя жизнь сейчас измеряется целостностью товара. Эта железяка — твой лучший друг до аукциона. Цени её.       И вышел, оставив Ивана наедине с холодом металла на теле, с грубой тканью платья в руках и с осознанием, что самые страшные цепи — те, что надевают, якобы, для твоей же защиты.