"У меня нет хозяина"

      Кто знает, кто считает, сколько времени прошло. Но этот поворот рано или поздно должен был произойти.       Это случилось в ночь, когда даже два жутких спутника-светила скрылись за горизонтом, оставив мир во власти густой, почти осязаемой тьмы, разрываемой лишь редкими угольками костров.       Царн, с недовольным ворчанием, отправился на обход. Его жимовая завеса, вспыхивая тусклым свечением, скрыла его массивную фигуру в тенях за лагерем. Ответственным за пленников остался Гракк — тот самый страж с синим, постоянно облизывающимся языком. Его жёлтые глаза сразу же нашли в общей клетке знакомый силуэт в тёмном платье.       Сначала было тихо. Только тяжёлое дыхание уставших рабов да треск углей. Но потом Гракк лениво поднялся и, почесав когтем бок, подошёл к клетке.       — Не спится, белокожий? — прошипел он, и его голос был сладким, как прогорклый мёд. — Холодно? Или, может, неудобно в твоих новых... доспехах?       Иван не ответил, притворившись спящим, сжавшись в комок. Он чувствовал на себе его взгляд, жгучий и липкий, настолько тяжёлый и мерзкий, что зарождалось желание просто провалиться ещё глубже, подальше от всех этих железок и ящеродемонов.       Гракк не унимался. Он поднял с земли длинную, сухую ветку и просунул её между прутьев. Острый конец ткнул Ивана в бок, не сильно, но достаточно, чтобы заставить вздрогнуть.       — Эй, я с тобой разговариваю, товар ходячий. Хозяина нет, можно и поболтать.       Иван отполз глубже, к самому центру клетки, где другие рабы, пробуждаясь, отодвигались от него, не желая навлекать на себя внимание. Гракк рассмеялся — коротким, лающим звуком.       — Что, боишься? Правильно делаешь. Ты же знаешь, что с тобой будет в Глубине? — И что у них за привычка. Сколько раз твердили, что товар должен быть цел, не испорчен. Но с каким же рвением они лезут поболтать, обсудить...       Синеязычный ящер присел на корточки, его лицо приблизилось к прутьям, и в темноте светились только эти два жёлтых пятна.       — Там тебя выставят, как кусок мяса на прилавке. Снимут с тебя эту железяку Царна... и отдадут тому, кто больше заплатит. И он сделает с тобой всё, что захочет. Всё, что я тебе сейчас нашепчу, и даже больше.       И он начал шептать. Гнусным, подробным шёпотом он описывал вещи, которые смешивали воедино боль, унижение и извращённую чувственность. Он говорил о залах из чёрного мрамора, о цепях понежнее, о демонах-аристократах, чьи причуды делали похабные шутки у озера детским лепетом. Каждое слово было иглой, вонзающейся в сознание.       — А знаешь, почему Царн так печётся о твоей целостности? — Гракк сменил тактику, его голос стал почти задушевным. — Не потому, что ты ему дорог. А потому, что треснувший сосуд стоит копейки. Он сберегает тебя, как сберегают дорогое вино — чтобы потом его мог распить кто-то другой. И этот «кто-то другой»... он не станет тебя беречь.       Внезапно он схватил пригоршню грязи и швырнул её в клетку. Грязь шлёпнулась о плечо Ивана и размазалась по грубой ткани платья.       — Вот твоя цена! Грязь! Ты — ходячая грязь в дорогой упаковке! — Гракк захихикал, наслаждаясь собственной жестокостью, упиваясь радостью от унижения заключённого человека. — И когда тебя распакуют, все это увидят, — рассмеялся он.       Вот тогда это и случилось. Не страх. Не слёзы. Что-то внутри Ивана, сжатое в тугой, болезненный узел со дня его падения, вдруг надорвалось. Лёд отчаяния дал трещину, и сквозь неё хлынула волна ярости. Глухой, немой, всепоглощающей. Она сожгла ком в горле, высушила слёзы на глазах, заставила пальцы впиться в собственные ладони так, что под ногтями выступила кровь.       Он поднял голову и посмотрел на Гракка своими белыми, лишёнными радужки глазами. И в них не было панического блеска, которого так жаждал страж. В них горел холодный, абсолютно чистый огонь ненависти. Он ненавидел Гракка с его синим языком. Ненавидел Царна с его железной «заботой». Ненавидел Рува с его умным, отстранённым взглядом. Ненавидел этот мир с его зелёным небом, синими лесами, багровыми глубинами и этими двумя блёклыми лунами. Ненавидел себя за свою слабость. Эта ярость не давала силы, не подсказывала плана бегства. Она просто была. Живая, пылающая точка в центре ледяного ада. Она была его. Его первой собственностью в этом мире, где у него не было ничего.       Гракк на мгновение отступил, смущённый. Он ожидал слёз, мольбы, истерики — понятных, знакомых реакций. Но этот тихий, пылающий взгляд был ему непонятен и потому неприятен. Он плюнул сквозь прутья.       — Молчишь? Ну и ладно. Всё равно скоро заговоришь. Другим голосом.       Но его удовольствие было уже испорчено. Он отошёл от клетки, ворча что-то себе под нос. Иван же продолжал сидеть, не отводя взгляда от спины уходящего стража. Металл на его теле по-прежнему давил и причинял боль. Но теперь, рядом с внутренним пожаром, эта боль казалась мелкой и незначительной.       Уголь тлел. Пепел отчаяния ещё не развеялся, но под ним теперь было не пустота, а жар. Жар, который однажды мог или спалить его дотла, или... выковать что-то новое, острое и опасное.