"У меня нет хозяина"

      Это был тот самый вечер, когда усталость на веках была тяжелее ошейника. Часть охраны, включая упитанного повара и пару старых ворчунов, уже сопела в палатках. У клетки с рабами дремал, прислонившись к колесу, один из младших стражей. Царн и Рув стояли у потухающего костра, тихо о чём-то совещаясь. А лучник, Хват, сидел на обрубке дерева, неспешно натирая тетиву своего лука какой-то смолой.       Тишина давила, делая её звенящей.       И тогда из стен синего леса, подступившего к самому краю дороги, раздался громкий, нелепый хруст — будто кто-то неуклюжий и тяжёлый наступил на сухую ветку толщиной в руку.       Хват вздрогнул и поднял голову, его рука инстинктивно потянулась к колчану. Дремавший страж у клетки заворчал и открыл один глаз.       — Кто там? — рявкнул Царн, его голос, как бич, рассек тишину. Он уже был на ногах, его жимовая завеса зашевелилась, сгущаясь.       Из леса в ответ донеслось лишь зловещее, многоголосое хихиканье. Хват вскинул лук, но было уже поздно.       — Гракк, иди проверь! — бросил Царн в сторону палаток, но вместо Гракка из леса вырвалась тень. Нет, не тень. Лавина.       Они хлынули из темноты без строя, без криков, с тихим, жадным рычанием. Это были разбойники — пёстрая, отребная смесь рас Преисподней. Тут были ящеролюды, но без гордых рогов, с обрубленными хвостами и чешуёй, покрытой шрамами и коростой. Коренастые, косолапые орки с клыками, торчащими из-под отвислых губ, вооружённые зазубренными тесаками. Юркие, злобные гоблины с длинными руками и короткими копьями, прыгающие, как блохи. Их одежда была сшита из лоскутьев кожи, меха и ржавых кольчуг.       Впереди всех бежал огромный орк, чья голова была увенчана не рогами, а парой отпиленных или отломанных у какого-то гигантского черепа бивней. Его горло издало рёв, от которого задрожала земля.       — Мужчин — резать! Женщин — в мешки! Всё, что блестит — забрать!       Хаос обрушился на лагерь мгновенно. Заснувший страж у клетки даже не успел вскрикнуть — гоблин вскарабкался на повозку и всадил ему короткое копьё в горло. Хват выпустил одну стрелу, которая впилась в плечо ящеролюда, но тут же на него навалились двое других. Лук вырвали из рук, самого сбили с ног.       Царн, рыча, выхватил своё мачете. Его жимовая завеса вспыхнула багровым светом, и первый орк, бросившийся на него, отшатнулся с ожогом на морде.       Рув даже не двинулся с места. Он лишь поднял руку, и воздух перед ним затрепетал, отклонив летящий в него топор. Его медные глаза спокойно оценивали ситуацию, как шахматную доску. Которая стремительно проигрывалась.       В клетке поднялась паника. Рабы кричали, бросались на прутья, пытались отодвинуться вглубь. Иван прижался к решётке, его белые глаза метались по полю боя. Лук Хвата! Он валялся в грязи всего в десяти шагах от клетки, рядом с беспомощно барахтающимся лучником. Колчан был примят телом сражающихся.       Сердце Ивана колотилось, смешивая страх и дикую, безумную надежду. Хаос. Неразбериха. Никто не смотрит на рабов. Сейчас или никогда.       Но как? Дверь клетки заперта. Даже если бы она была открыта, на нём были цепь, ошейник и та самая адская металлическая порука. Он не мог просто выбежать и схватить лук.       Его взгляд упал на гоблина, который, убив стража, теперь с гиканьем тряс его тело, срывая с пояса кошелёк. И на ключи, болтавшиеся на кольце у пояса убитого. Ключи от клеток.       План, хрупкий, как паутина, и безумный, как само его положение, возник в голове. Он должен был заставить кого-то подойти к клетке. Или… дождаться, пока её вскроют сами разбойники. И в этот момент хаоса, между клинком и стрелой, попытаться схватить оружие.       Он видел, как огромный орк-предводитель, отшвырнув в сторону тело повара, повернул свою морду, усеянную бивнями, в сторону клеток. Его маленькие, свиные глазки блеснули алчностью.       — А ЭТО ЧТО У НАС ТУТ? — прогремел он. — ЖИВОЙ ТОВАР! ЛОМАЙТЕ ЗАМКИ, РЕБЯТА! БЕРЁМ ВСЁ!       Вот оно. Шанс. Ужасный, кровавый, но шанс. Иван стиснул зубы, готовясь к тому, что дверь его тюрьмы вот-вот откроется — но откроет её не освободитель, а новый похититель. И в метре от неё, в грязи, лежал его единственный призрачный шанс на сопротивление.       Плотный, вонючий поток насилия обрушился на клетку. Гоблины, визжа от восторга, ломали простые замки увесистыми камнями или просто выламывали ржавые прутья слабосильными, но многочисленными руками. Дверь с грохотом отлетела, и внутрь ворвалась орда цепких пальцев.       Рабов вытаскивали за руки, за волосы, за любую часть тела, за которую можно было ухватиться. Старика, сидевшего рядом с Иваном, ударили дубиной по голове, когда тот попытался укусить гоблина за руку, и бессознательного потащили к груде «неликвидного товара». Молодую женщину, рыдавшую и цеплявшуюся за прутья, двое ящеролюдов просто оторвали от решётки и швырнули в сторону, где другие бандиты связывали добычу покрепче и утаскивали от поля битвы.       Вот чья-то чешуйчатая лапа с грязными когтями впилась в плечо Ивана и рванула на себя. Он, спотыкаясь о тела других пленников, вывалился из клетки в грязь. Перед ним мелькали ноги, копыта, пятки. Воздух был наполнен криками, смехом, звоном металла и хрустом костей. Страшно было представить, что там творилось. Как же быстро они захватили этих гордых торговцев, оттеснили от их же товара.       Ивана, связав по рукам, тут же поставили на колени в строящуюся шеренгу пленников. Грубый орк с кольцом в ноздре тыкал пальцем, раздавая ярлыки и указания, куда направить «живчиков»:       — Этот — в рудники! Эту — в бордель! Старика — добить, хромой! Ребёнка… ребёнка можно на запчасти.       И вот его очередь. Орк-сортировщик замер, уставившись на Ивана. Его маленькие глазки сузились, а затем расширились от удивления и чего-то похотливо-алчного.       — О-о-о! — прохрипел он, обнажив гнилые клыки. — А это что за диковинка?       Его грязный палец ткнул в белое, лишённое пигмента лицо Ивана, затем потянул за чёрные волосы, резко откинув голову парня назад. К такому парень точно не привык. Да и как к такому привыкнуть?       — Глаза, как у призрака! Кожа, будто с того света! — Он захохотал, и его дыхание, пахнущее гнилым мясом, ударило Ивану в лицо. Похоже, гигиена зубов здесь не в почёте, особенно в таких кругах. — Это же чистокровный падший! Цельный!       Слова разнеслись мгновенно. Несколько других разбойников отвлеклись от своих дел и окружили орка с Иваном, тыча в него, щупая платье.       — Платье на нём! — захихикал гоблин. — Может, девочка? Хи-хи!       — Нет, это какая-то хитрость, — проворчал ящеролюд, проводя когтем по грубой ткани, оттягивая и заглядывая за ворот. — Смотри, под ним что-то металлическое…       Орк-сортировщик оттолкнул ящера и рванул за ворот платья. Грубая ткань с треском порвалась, обнажив часть груди и… холодный блеск металлических кондалов. Наступила секунда ошеломлённого молчания, а затем взрыв гогота.       — Да это же «пояс верности»! Торговцы его так упаковали! — завыл кто-то. — Дорогущий товар, берегли!       — Ишь ты! — Орк схватил Ивана за подбородок, сжимая так, что тому стало больно. — Значит, ты особенный. Очень дорогой. Такого сразу на аукцион не повезёшь. Надо сначала… осмотреть. Убедиться в целостности.       В его глазах вспыхнул не просто грабительский азарт, а нечто более мерзкое и личное. Проблема, с которой Иван сталкивался у озера, вернулась в сто раз ужасней. Для этих тварей он был не просто «мужчиной», которых «резали», а редкой, экзотической диковиной, игрушкой для утех. И похоже, эту диковину хочется не только продать, но и потрогать, попробовать, сломать, чтобы доказать, что она в твоей власти…       — Отведите его в сторону! К шалашу! — скомандовал орк, и пара гоблинов с визгом вцепилась в плечи Ивана, потащив его прочь от общей кучи пленников, в сторону опушки леса, где уже виднелся наскоро сколоченный из веток навес. — Пусть капитан посмотрит! А потом… потом разберёмся! Может, и нам перепадёт.       В метре от него, в грязи, всё ещё лежал лук Хвата. Но теперь до него было целое поле, забитое воющими чудовищами. А его самого, связанного по рукам и ногам новыми верёвками и старым страхом, волокли на новое, более страшное унижение. Внешность снова сыграла против него, превратив из потенциальной жертвы резни в объект болезненного, похотливого интереса. Шанс на сопротивление снова ускользал, превращаясь в кошмар ещё более изощрённый.