"У меня нет хозяина"

      Синий сумрак под ветвями навеса пах гнилой листвой и звериным потом. Руки скручены грубой, натирающей кожу верёвкой. Вокруг, пыхтя и хихикая, толпились пятеро гоблинов. Их глаза-бусинки жадно скользили по Ивану, время от времени кто-то протягивал лапу, чтобы ткнуть пальцем в открытое белое плечо или дёрнуть за чёрные волосы. Их лепет — о цене, о «странном замке», о том, что «капитан точно захочет первым».       Но Иван почти не слышал их. Весь его мир сузился до тлеющего в груди угля ярости и жгучего осознания: они не убили его сразу. Притащили в этот шалаш. Для своего капитана. Это была ошибка. Их ошибка. Сдаваться желания нет. Решение принято. Он будет бороться. Это чувство было твёрже стали, холоднее металла на его теле. Страх был, да. От него никуда не деться. Но он горел в топке его злости, питая её, заставляя думать, решаться, действовать.       Его пальцы, скрюченные за спиной, неустанно работали. Он тёр связки о неровный, шершавый ствол молодого деревца, служившего опорой шалашу. Поможет это или нет, но помнилось — так делали в кино. Попытка не пытка. Движения были микроскопическими, чтобы не привлечь внимание, но постоянными. Ткань рукавов грубого платья уже протёрлась, теперь скрипела и постепенно истиралась сама верёвка. Боль от трения в кистях была ничем по сравнению с унижением и страхом будущего. С тем, что могло произойти, если не успеть.       План был примитивным, отчаянным:       Освободить руки. Это главное. Всё остальное — потом.       Схватить что-то. Камень. Острую палку. Что угодно. Гоблины были вооружены лишь короткими костяными ножами и ржавыми гвоздями на палках. Если повезёт, один из этих ножей можно будет выхватить.       Драться. Не чтобы победить. Чтобы создать хаос, суматоху. А в суматохе можно попытаться сбежать в лес. Или... доставить себе смерть самому, прежде чем его успеют сломать по-настоящему.       Взгляд его белых глаз, обычно пустых от отчаяния, теперь метался по шалашу, выискивая возможности. Слабое место в плетении стен. Камень под ногой. Рассеянность самого невнимательного гоблина.       Тем временем в охваченном пламенем и резнёй лагере работорговцев происходило немыслимое. Царн, покрытый кровью и яростью, отбивался мачете, его жимовая завеса клокотала, отталкивая атакующих.       Рув стоял, будто в центре спокойного глаза бури. Разбойники, бросавшиеся на него, внезапно спотыкались, бились головами друг о друга или начинали метаться в панике, поражаемые невидимыми силами. Но их было много. Слишком много. Волна за волной.       — К повозкам! — проревел Царн, отрубая руку орку. — Прорываемся!       Это был не призыв спасать товар. Это был приказ к отступлению. Бежать. Позор для торговца, но единственный шанс на выживание.       Им удалось пробиться к краю лагеря, где ещё стояли нетронутые две повозки. Вместе с Царном и Рувом вырвались ещё двое: один — тяжело раненный, хромающий страж, которого звали Борк, и... Хват. Лучник был без своего лука, морда в крови, но на ногах. Он подхватил на ходу брошенный кем-то топор.       Четверо против орды. Шансы стремились к нулю. Но они были живы, и у них было единственное преимущество — знание местности и отчаяние тех, кому терять нечего. Царн, взглянув на оставшихся пленников, которых уже грабили и разбирали, сжал зубы. Его инвестиции утекали сквозь пальцы вместе с кровью. Но в его зелёных глазах вспыхнула не просто злоба, а холодная, расчётливая месть.       — В лес, к Чёрным расселинам! — бросил он. — Там оторвёмся! А потом... потом найдём этих падальщиков. И заберём своё. Всё.       Они рванули в темноту, оставляя за собой горящий лагерь и стоны умирающих. Бегство работорговцев не было спасением для Ивана. Это было лишь отсрочкой. Если разбойники останутся хозяевами положения, его ждёт кошмар в шалаше. Если же Царн вернётся с подкреплением... его ждёт возвращение в цепи и путь на аукцион.       У Ивана не было союзников. У него были только тлеющая ярость, истирающаяся верёвка и приближающиеся шаги капитана разбойников, чей рёв уже слышался всё ближе. Время иссякало.       Соломенная дверь шалаша с грохотом откинулась, впустив внутрь не просто темноту, а целую лавину тьмы в облике капитана. Это был не орк. Это было нечто большее, древнее и уродливее. Существо с телом, напоминающим сплав бульдога и гориллы, покрытым не чешуёй, а бугристой, как старая кора, чёрной кожей. Его лицо было сплющено, с массивной нижней челюстью, усеянной жёлтыми бивнями разного размера — трофеями. Над маленькими, пронзительно-красными глазницами торчали не рога, а костяные наросты, как у стегозавра, очерчивая брови. В руке он сжимал дубину, утыканную ржавыми гвоздями и осколками костей.       Воздух в шалаше сразу стал гуще, тяжелее. Гоблины присмирели, жались к стенкам, затаив дыхание.       Капитан — его звали Грот — медленно обвёл взглядом своё новоприобретённое имущество. Они знали его интерес к необычному. Его красные глаза скользнули по рваному платью, задержались на бледной коже, на белых, широко открытых глазах Ивана и наконец упали на холодный блеск металлических кондалов.       — Хи-хи-хи… — его смешок был похож на перемалывание гравия. — Рассказывали, что диковинку поймали. Не врут. Падший. Цельный. И в таких… интересных доспехах.       Он сделал тяжёлый шаг вперёд, и земля под ним дрогнула. Запах гнили, пота и крови с побоища от него был осязаем.       — Что, торговцы так берегли, что в клетку посадили? — Грот наклонился, его дыхание, горячее и кислое, обжигало лицо Ивана. — Или это не от других… а от себя самого?       Его мозолистая лапа с когтями, похожими на обломки кремня, потянулась к Ивану, чтобы схватить его за подбородок, как делал орк-сортировщик.       Это был момент. Второй раз он этого уже не выдержит.       Верёвка на запястьях была почти перетёрта. Не полностью — она всё ещё держала кисти вместе, но давала несколько сантиметров свободы, которых раньше не было. Адреналин, ярость и чистый, животный инстинкт выживания слились в один резкий импульс.       Вместо того чтобы отпрянуть, Иван рванулся навстречу. Не для атаки — для рывка в сторону, оторвавшись от дерева. Его тело, скрученное и связанное, с силой бросилось к ближайшему гоблину, который, заворожённо наблюдая за капитаном, не ожидал ничего подобного. Иван ударил его плечом в живот, сбивая с ног. Хаос вспыхнул на долю секунды. Гоблин взвизгнул. Остальные залопошили.       Но капитана Грота это не смутило. На его уродливой морде появилось нечто похожее на улыбку.       — Ох, живой! — он засмеялся громче и, не меняя положения, ткнул дубиной в сторону Ивана, не целясь в него, а просто преграждая путь.       И тут Иван сделал второе отчаянное движение. Падая от толчка, он увидел на поясе оглушённого им гоблина короткий, костяной нож в потёртых ножнах. Его ещё не полностью свободные руки, работая как один крюк, рванулись к нему. Пальцы нашли рукоять, обхватили её. Ещё одно судорожное движение — и лезвие, тупое и зазубренное, но всё-таки лезвие, оказалось у него в ладони, скрытое за спиной и полами платья.       Он лежал на боку, на земле, прижав нож к животу, делая вид, что просто пытается подняться. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки. Он не освободился. Он даже не встал. Но теперь у него в руке было остриё. Маленькое, жалкое, но его. Его первое оружие в этом аду. И капитан Грот, усмехаясь, делал ещё один шаг к нему, совершенно не подозревая, что его «диковинка» только что вооружилась для последнего, отчаянного боя.       Секунды тикали. У Ивана не было плана, как использовать нож против этого чудовища. Но теперь у него был выбор. Не между жизнью и смертью, а между смертью пассивной и смертью, в которой он вонзит это жалкое лезвие во что угодно, что окажется в пределах досягаемости. Даже если это будет его собственное горло. До того, как Грот прикоснётся к нему.