"У меня нет хозяина"

      Предположение Ивана оказалось верным.       Ни один гоблин, несмотря на визг и переполох, не бросился на него. Они замерли, выжидающе глядя на своего капитана. В их туповатых, жадных глазах читался простой закон: добыча хозяина неприкосновенна, пока он сам не решит иначе. Это давало крошечное, шаткое пространство для манёвра. Пока Грот был заинтересован, Иван был под его своеобразной «защитой» — столь же ужасной, как и всё остальное.       Капитан Грот действительно не торопился. Он наслаждался моментом. Его массивная тень накрыла Ивана, лежащего в грязи. Он медленно, с театральным апломбом, опустил свою дубину, утыканную гвоздями, и упёр её рукоятью в землю рядом с головой парня.       — Ну-ну, птичка, — прохрипел он, его голос был похож на скрежет камней в желудке земного чудовища. — Не бойся. Я не как те грубые торговцы. Я… ценитель.       Он присел на корточки, и от его близости воздух стал густым и горьким. Красные глазницы изучали Ивана, будто разглядывали резную кость.       — Смотри-ка, — потянулся он своей мозолистой, покрытой шрамами лапой. Он не схватил, а потрогал. Грубый, толстый палец с грязным обломанным когтем провёл по щеке Ивана, от скулы к подбородку. Прикосновение было холодным, влажным и невероятно оскорбительным. Ещё было бы терпимо, если бы это была сцена из фильма — между красивым, статным, властным мужчиной и нежной, хрупкой девицей. Но уж точно не наяву, между монстром и почти совершеннолетним парнем! — Какая тонкая шкурка. Как у личинки светляка или куколки мотылька-шелкопряда. И глаза… пустые. Интересно, что в них отражается? Страх? Или там уже ничего нет? Завораживает.       Палец скользнул ниже, к вороту платья, к обнажённой ключице и груди. Иван замер, стиснув зубы до боли. Обидно, противно, стыдно, страшно. Костяной нож в его руке, спрятанный за спиной под платьем, впивался ему в ладонь, напоминая о своём существовании. Каждое прикосновение Грота было пыткой, но оно же отвлекало, заставляло сосредоточиться на пародии на ласку, которую тот изображал.       — А это что за штуковина? — Грот постучал когтем по металлическим кондалам, раздался тихий, звенящий звук. — Замок? Чтобы ты сам себе не навредил? Или чтобы другие не позарились? — Он хмыкнул, и его дыхание, пахнущее гнилыми зубами и сырым мясом, окутало Ивана. — Глупые торговцы. Лучший замок — это страх. А его я тебе сейчас поставлю. Не на тело… а сюда. — И он ткнул тем же когтем Ивану в лоб, не сильно, но достаточно, чтобы тот невольно откинул голову. — Понял? Ты теперь моя диковинка. Будешь меня радовать. А если не будешь… — Грот обнажил в улыбке полный ряд кривых, жёлтых зубов. — Я найду, чем тебя развлечь. У меня ребята с фантазией. И инструментов всяких хватает.       Он поднялся, его колени хрустнули, как сухие ветки.       — А теперь встань. Покажись во всей своей красе.       Это был приказ. И это была ловушка. Встать — значило выдать хрупкую свободу рук, показать, что верёвка ослабла. Но не встать — значило вызвать немедленный гнев.       Иван сделал вид, что с трудом отталкивается от земли свободными от верёвки локтями, специально неуклюже двигая всё ещё связанными в районе кистей руками, чтобы создать видимость полной скованности. Он поднялся на ноги, пошатываясь, опустив голову, но краем глаза следя за каждым движением Грота. Нож был прижат к внутренней стороне предплечья, скрытый широким рукавом порванного платья.       — Так-то лучше, — буркнул капитан, обходя его по кругу, как покупатель лошадь. — Худой, но кость широкая. Выкормим. А эти железяки… — Он снова дотронулся до кондалов, задевая кожу, и в его глазах мелькнула хитрая искорка. — Может, и оставить. Для антуража. На аукционе в «Горгульем Логове» за такого, да ещё и в «доспехах целомудрия», дадут… ого-го. А может… — он остановился прямо перед Иваном, — может, мы снимем их прямо здесь? Посмотрим, что торговцы так берегли? Как думаешь, мальчик?       Вопрос повис в воздухе, отравленный сладковатой грёзой о насилии. Гоблины зашушукались, предвкушая зрелище. У Ивана перехватило дыхание. Он столько раз слышал, что его продадут, что это стало привычным звуком. Но вот об опорочении, о надругательстве... Кто знает, что эти твари ещё затеют. У торговцев были амбиции и цель — продать, заработать. У них же… Если они начнут снимать кондалы, всё вскроется. Они увидят перетёртую верёвку. А потом…       Мысли метались. Нож. Ударить сейчас? В горло этому уроду? Или броситься на гоблинов, пытаясь прорваться к лесу?       Но Грот был слишком близко, слишком огромен. А гоблинов — пятеро, если не больше. Шансов на успех почти не было.       Вдруг донёсся отчаянный, перекрывающий все звуки резни рёв:       — К ОРУЖИЮ! ТОРГОВЦЫ ВЕРНУЛИСЬ! С ПОДКРЕПЛЕНИЕМ!       Всё замерло на долю секунды. Даже Грот нахмурил свои костяные брови. Прерванное действо. И в этот миг растерянности, когда внимание всех было приковано к крику, Иван встретился взглядом с капитаном. И в его белых, «пустых» глазах Грот прочитал не страх, а что-то иное. Красный отблеск. Что-то острое и тихое. Ненависть. Чистую, как лезвие.       Грот усмехнулся уже по-другому — без насмешки, с холодным интересом.       — Интересная птичка. Спрячьте её подальше, — бросил он гоблинам, направляясь к выходу и закидывая дубину на плечо. — И следите, чтоб не улетела. Разберёмся с ней после боя.       Он вывалился к своим подчинённым, оглашая окрестности рёвом, созывая головорезов. Гоблины, с визгом схватив Ивана под руки, потащили его в самый тёмный угол шалаша. Время, выигранное благодаря возвращению Царна, таяло. Но теперь у Ивана был нож. И был хаос большой битвы, грохочущий прямо за стеной из веток. И была та самая острая, холодная ненависть, которая не давала сломаться.       Пока гоблины, нервно поглядывая на вход, привязывали его к столбу покрепче, Иван чувствовал, как лезвие впивается ему в ладонь. Боль была сладким напоминанием: он ещё не сдался. И пока идёт бой, пока все дерутся, у него есть шанс. Маленький, окровавленный шанс, зажатый в потной ладони.       Снаружи бушевала не битва, а междоусобная бойня двух порождений ада, и оба лагеря несли в себе свою чудовищную правду.       Разбойники, ведомые Гротом, дрались с дикой, хищной яростью. У них не было строя, но был голод, численность и знание, что отступать некуда — позади лишь голодные синие леса. Они кидались волнами, используя своё разношёрстное вооружение: орки рубили тяжёлыми тесаками, гоблины метались под ногами, вонзая отравленные шипы, ящеролюды без рогов использовали остатки былой ловкости, нанося удары из темноты. Их сила была в различии, хаосе и жестокости.       Но против них стояла дисциплинированная злоба. Царн вернулся не только с подкреплением, а с яростью ограбленного. Он привёл с собой не только наёмников из Отриц, но и остатки своей команды, которые теперь дрались не только за прибыль, а за выживание и месть. Их было всё ещё меньше, но они знали друг друга, чувствовали плечо.       Царн сам стал осью боя. Его жимовая завеса, обычно полупрозрачная дымка, теперь клубилась вокруг него багровым, едким туманом. Разбойники, бросавшиеся на него, натыкались на невидимую стену, их кожа покрывалась волдырями, а глаза слезились. А его мачете, тяжёлое и неумолимое, описывало смертельные дуги, отрубая конечности и раскалывая черепа. Он искал глазами командира — главную цель, источник своих потерь.       Рув почти не двигался. Он стоял, словно в эпицентре бури, и пространство вокруг него искривлялось. Стрелы, летевшие в него, отклонялись, ударяя своих же. Орк, замахнувшийся на него, вдруг споткнулся о собственные ноги и сломал шею. Рув не тратил силы на вспышки магии — он использовал тонкое, почти незаметное влияние, перенаправляя агрессию врагов против них же самих. Его медные глаза холодно оценивали поле боя, высчитывая, где одно маленькое изменение — толчок, смещение камня, вовремя ослабевшая верёвка — принесёт максимальный хаос в ряды разбойников.       Хват, лишившись лука, сражался подобранным топором с яростью загнанного зверя. Его движения были не столь изощрённы, но смертоносны в своей отчаянной точности. Он помнил, кто вырвал у него лук, и методично пробивался к тому ящеролюду, отчаянно пытаясь вернуть своё оружие.       Раненый Борк и ещё пара выживших стражей прикрывали спины, образовав небольшой, окровавленный клин.       Наёмники Отриц тоже не стояли в стороне. Их круг славился крепкими воинами и могуществом берсерков, что являлось редкостью. Они проявляли уважение к ярости противника и потому отплачивали им сполна, отсекая головы, отдавая честь их смерти как бойцам.       Бой шёл с переменным успехом. Разбойники давили числом, но сталкивались с железной волей и тактическим превосходством работорговцев и их подкреплением. Повозки горели, освещая побоище адским светом. Воздух был наполнен звоном металла, хрустом костей, рёвом ярости и предсмертными хрипами.       А в шалаше Иван, снова привязанный к столбу, сжимал в потной ладони лезвие костяного ножа, осторожно разрезая верёвку. Каждый удар, каждый крик снаружи отдавался в его груди. Он видел, как гоблины-стражи мечутся у входа, то выглядывая наружу, то бросая на него нервные взгляды. Их пятеро. Они вооружены.       Он — один, ещё и со связанными ногами, одной ослабленной верёвкой на руках и ножом, который больше похож на тупое шило.       Его план, рождённый отчаянием, кристаллизовался по-новому:       Дождаться пика битвы, когда крики станут совсем близко, а гоблины будут максимально отвлечены.       Перерезать ослабленную верёвку на руках, что было уже в процессе. Не пытаться встать — его сразу заметят. А резким движением вверх, используя силу ног и спины, вырвать или расшатать столб, к которому он привязан. Шалаш был хлипкой постройкой. Столб — молодым, неглубоко вкопанным деревцем. Если столб поддастся и шалаш рухнет — в панике и обваливающихся ветках попытаться добраться до выхода и слиться с хаосом снаружи. Его тёмное платье могло стать камуфляжем в ночи в стальном лесу.       Цель — не победить гоблинов, а скрыться в лесу. А там... выжить хотя бы час, хотя бы минуту дольше. Добраться до деревни или города, чтобы укрыться.       Это был план самоубийцы. Но самоубийцы, решившего умереть в движении, а не на коленях. Он прислушивался к битве, чувствуя её ритм, выжидая тот самый момент, когда грохот снаружи станет оглушительным, а тени у входа — наиболее беспокойными.       Его белые глаза в темноте шалаша больше не смотрели в пустоту. Они были прикованы к основанию столба, к тени гоблина у входа, к слабому пятну света, пробивающемуся сквозь щели. Он был дичью, загнанной в угол, но теперь у этой дичи были клыки. Маленькие, но острые. И она была готова вцепиться ими в глотку этому миру, прежде чем он успеет её заглотить.       План рухнул, едва успев созреть. Не Иван выслеживал момент — момент нашёл его, и момент этот был груб и стремителен.       Пока он концентрировался на шатком столбе и верёвках, дверь шалаша снова с грохотом распахнулась. Ворвался не капитан Грот, а один из его подручных — косматый орк с перекошенным от ужаса лицом, весь в крови и саже.       — Всё пропало! — заревел он, хрипло и отчаянно. — Торговцы как черти! Грот спятил! Рубит всех! Бежим, пока ноги целы!       Хаос, который Иван надеялся использовать, обернулся против него. Опять. Если в этом мире есть бог, то при падении он проклял Ивана тысячекратно.       Гоблины в шалаше, услышав это, взвизгнули — не от страха, а от жадности. Их маленькие мозги, перегруженные ужасом и алчностью, выдавили примитивное решение: если всё пропало, надо хватать самое ценное и бежать.       И самым ценным в шаге от них был он.       — Его! — завопил один, тыча пальцем в Ивана. — Бежим с ним! Продадим сами!       Не было времени на церемонии. Двое гоблинов бросились к нему. Один просто перекусил зубами верёвку на его ногах, другой рванул его за руку, на которой таился нож. Лезвие выпало из онемевших пальцев и затерялось в грязи. Бесценное оружие, его единственная надежда, было потеряно в одно мгновение.       — Вяжи ему пасть! Тащи! — скомандовал третий гоблин, и грубый, вонючий кляп из грязной тряпки был засунут Ивану в рот, прежде чем он успел крикнуть или укусить. Затем на голову натянули мешок из грубой ткани. Мир сузился до темноты, вони немытого тела и невыносимого давления на лицо.       Его подхватили под мышки и за ноги и потащили. Не понесли — именно потащили, волоком, через корни, камни и кусты. Каждый удар о землю, каждый удар о ствол дерева отдавался болью во всём теле. Он пытался вырваться, но руки всё ещё были скованы, а сила четырёх гоблинов, действующих в животной панике, была непреодолимой.       Звуки битвы — рёв, звон стали, крики — быстро отдалились, заглушённые густой чащей синего леса. Во время бегства одного гоблина подстрелили, а орка убили.       Теперь его окружали другие звуки: тяжёлое сопение гоблинов, хруст веток под их ногами, собственное бешено колотящееся сердце и далёкий, затихающий гул сражения, которое решало его судьбу без его участия.       Их бег был беспорядочным и паническим. Они не выбирали путь — они бежали от, а не к. Иван, беспомощный кулёк с живым содержимым, лишь чувствовал, как мир катится и трясётся вокруг него. Холод металла кондалов давил на тело, грубая ткань мешка натирала кожу лица, а вкус гнили от кляпа вызывал рвотные спазмы.       Мысли путались. Ярость никуда не делась, но теперь она была беспомощной, кипящей в закрытом котле. Он снова был вещью. Бесправной ношей в лапах вороватых тварей, спасавших свой улов от более сильных хищников. Поле битвы, где он мог бы использовать хаос, осталось позади. Теперь его ждала не участь ценного лота на аукционе, а нечто, возможно, ещё более жалкое и беспросветное — быть перепроданным из грязных лап в ещё более грязные, теряя в цене с каждым переходом, пока от него не останется лишь избитое, сломанное тело, выброшенное на свалку этого ада.       Но даже в этой беспросветной тьме, под мешком, с кляпом во рту, его пальцы, сведённые за спиной, продолжали своё упрямое, крошечное движение. Он сдирал оставшуюся верёвку о пряжку на своих же кондалах, о единственный твёрдый и острый предмет, до которого мог дотянуться. Это было бессмысленно. Это ничего не меняло. Но это было действием. Единственным, что ещё принадлежало лично ему в этом аду, куда его тащили всё глубже и глубже.       Ведь если он не постарается, ничего не сделает, судьба так и продолжит обращаться с ним как с листочком в огромном море — швырять из стороны в сторону.