"У меня нет хозяина"

      Дверь за Иваном мягко закрылась, оставив его в небольшом, но удивительно уютном пространстве. Воздух здесь пах не благовониями, как в залах, а чистотой, древесиной и чем-то чуть горьковатым, вроде полыни. Комната была выдержана в той же колониальной эстетике, что и весь комплекс, но с заметной простотой: белые оштукатуренные стены, тёмные, лакированные балки под потолком, терракотовая плитка на полу.       Кровать была узкой, но выглядела невероятно притягательно после дней, проведённых на земле и в клетках. Она была застелена простым, но качественным бельём и покрыта тонким шерстяным одеялом. Шкаф из тёмного дерева с бронзовыми ручками стоял у стены. Иван осторожно открыл его: внутри висело ещё несколько комплектов той же простой, но добротной одежды, а на полке лежали сложенные полотенца и стояли склянки с густыми средствами — возможно, мыло и масла для ухода.       «Какой, однако, внимательный хозяин оказался Мори. Даже служащим предоставляет удобства. Только вот меня плата вряд ли ждёт, как других», — подумал Иван и, вздохнув, закрыл дверцы шкафа.       Его внимание привлекло окно. Оно было узким и высоким, почти под самым потолком, с глубоким каменным подоконником, на котором можно было бы сидеть, поджав ноги. К нему вела небольшая, встроенная в стену лесенка из того же тёмного дерева, что и потолочные балки. Иван, преодолевая усталость, забрался на подоконник и прижался лбом к прохладному, идеально гладкому стеклу — или тому, что выполняло его роль здесь.       Вид открывался не на бескрайние просторы, а на замкнутый, но живой мирок. Прямо напротив возвышалась стена другого крыла здания, также увитая тёмно-багровыми лианами. Ниже, в глубокой «улице»-промоине между зданиями, горели фонари — не огненные, а какие-то живые, светящиеся шары, закреплённые в железных кованых клетках. Их свет отбрасывал длинные, пляшущие тени.       А дальше, за крышами «Оазиса», упираясь в багровый «небосвод» этого круга, высились скалы. Не природные, а будто выточенные гигантским резцом — гладкие, отполированные, с правильными гранями и уступами. В них были прорублены окна и балконы, откуда тоже лился свет, и виднелись движущиеся силуэты. Это был не дикий ландшафт, а часть города, высеченного в самой породе второго круга Преисподней, Сладострастия.       Шум с улицы доносился приглушённый: далёкая музыка, смех, чей-то возглас, перекрытый другим. Это была не тишина лагеря работорговцев, полная страха, и не гул битвы. Это был фоновый гул жизни, пусть и извращённой, но кипящей, привыкшей к своему ритму.       Иван сидел, обхватив колени, и смотрел. Его белые глаза, плохо различавшие детали, всё же улавливали движение, свет, тени. Ошейник Мори на его шее был холодным, но не давил. Он был меткой, клеткой нового типа, но клеткой с видом… и с возможностью учиться, наблюдать.       Он был чист, сыт — Сирена, оказывается, незаметно поставила на маленький столик у кровати тарелку с чем-то, похожим на фрукты странного цвета, но знакомых форм, и кувшин с водой. У него было место, где можно было спрятаться, хотя бы на время.       Усталость, копившаяся днями, навалилась на него всей своей тяжестью. Физическое напряжение, адреналин, постоянный страх — всё это требовало расплаты. Его веки отяжелели.       Он слез с подоконника, погасил светящийся самоцвет в стене — достаточно было прикоснуться к нему, и свет угас — и опустился на кровать. Ткань простыни была прохладной и приятной на ощупь. Он укрылся одеялом, и его тело, зажатое в комок неделями, наконец начало медленно расслабляться.       В голове нестройно проносились обрывки: зелёное небо, цепь Царна, жёлтые глаза Калха, рёв Грота, холодный расчётливый тон Мори… Но сейчас, в этой тишине и безопасности — пусть и относительной, временной, но всё же — мысли теряли остроту, превращаясь в смутный туман.       Последним, что он осознал перед тем, как погрузиться в глубокий, беспробудный сон, был запах чистоты и далёкий, приглушённый звук флейты, плывший со стороны скал. Он был в аду. Но этот ад, оказывается, имел разные оттенки. И один из них — тёплая, тёмная комната, мягкая постель и забытье, в котором не было ни кошмаров, ни стражей у клетки, лишь покой полного истощения. Впервые за долгое время Иван заснул не от бессилия, а от усталости. И сон его был без сновидений.