"У меня нет хозяина"

      Первое пробуждение было резким, болезненным и абсолютно чуждым. Иван вырвался из глубин безмятежного небытия протяжным, отчаянным женским вскриком, который пронзил стены, камень и сон, как кинжал. Это был не крик ужаса или боли, а нечто другое — пронзительное, дикое, триумфальное, переходящее в серию сдавленных рыданий и смеха.       Оргазм в круге Сладострастия, судя по всему, был делом громким и публичным. Иван сел на кровати, сердце колотилось, будто он бежал. Он слышал, как в соседних комнатах кто-то заворчал, кто-то засмеялся, кто-то присвистнул в ответ. Это было частью фонового шума этого места. Он лёг обратно, но сон бежал от него, спугнутый этим инфернальным свидетельством чужой страсти.       Лишь спустя долгое время, когда странные звуки за стенами стихли, сменившись тихим бормотанием и звоном бокалов, усталость снова накрыла его с головой. И на этот раз сон пришёл иной — не пустой, а полный призраков. Призраков прошлого.       Ему снился его мир. Не зелёное небо и разверзшаяся земля, а обычный дом. Его дом. Запах жареной картошки с кухни, скрип двери лифта за пределами квартиры. Мама сидела на диване, смотрела на его школьную фотографию и плакала, но не размазывала слёзы, а стирала их жёстким краем ладони, будто злясь на собственную слабость. Папа молча собирал его рюкзак, будто готовя в поход, затем остановился и просто сжал в кулаке ремешок, уставившись в стену.       Потом картина сменилась. Плавно перетекая красками перед глазами, перенося в другую комнату. Он видел сестру, свою младшую сестру, озорную Ленку. Она сидела за компьютером, её лицо было освещено синим светом монитора. Она что-то яростно печатала в чате, отстаивая честь брата: «Вы ничего не знаете! Он бы не ушёл просто так!». Но потом, через какое-то время, в её классе, он видел, как она отводила взгляд, когда кто-то из одноклассников произносил его имя с плохо скрываемым любопытством, явно стремясь к скандалу.       Картинка снова перетекла, уже быстрее, не жалея глаз Ивана. Его лучший друг, Санька, с которым они всё детство просидели на одной парте. Сначала Санька расклеивал листовки, носился по городу, звонил всем. А потом он сидел на лавочке у их подъезда, опустив голову, а его за плечи обнимала девушка Ивана, Катя. Она что-то тихо говорила: «Мы найдём его. Вот увидишь. Он найдётся». Иван любил её и любит до сих пор — за её характер, рвение помочь, целеустремлённость. Но сейчас, видя её такой — с бледным, усталым лицом, — понимал, что и она скоро потеряет надежду.       И вот снова, уже не перетекание, а падение, как тогда. Он свалился в комнату, где они все, будто собравшись за одним большим столом — чего никогда не бывало в реальности, — улыбались. Это была не счастливая улыбка. Это была улыбка-гримаса, улыбка облегчения, что можно наконец перестать искать, перестать надеяться. Они разговаривали, и слова их в сновидении доносились обрывками, но были ясными и острыми, как бритва:       «…всегда был странным, и эти его глаза, жуть, весь в прадеда…»       «…может, сам ушёл, знал же, что натворил?»       «…помнишь, как он с тем псом поступил? Жестоко…»       «…или с девочкой той из параллели? Сплетни, конечно, но дыма без огня…»       «…наверное, где-то там теперь отвечает. По заслугам».       Они осуждали. Собирали воедино все его мелкие грехи, реальные и выдуманные, все проступки, всё, что выбивалось из нормы, и сплетали из них удобное, успокаивающее полотно: он сам виноват. Он был плохим. Поэтому его и забрали. Так и надо.       Иван во сне кричал, пытался их остановить, привлечь внимание, объяснить, что он здесь, что он не хотел, что это не его вина! Но звук не выходил из его горла. Он был призраком на собственных поминках.       Он проснулся во второй раз — не от внешнего звука, а от внутреннего разрыва. Щёки были мокрыми от слёз, которых он не помнил, чтобы проливал даже в самые страшные моменты плена. В горле стоял ком. В груди — ледяная, тоскливая пустота, куда более страшная, чем ярость.       Он лежал и смотрел в темноту потолка, освещённую лишь тусклым отсветом фонарей с улицы. Здесь, в этом чужом, жестоком мире, его пытались сломать, использовать, купить, продать. Но там, в его мире, его уже… отпустили. Превратили в поучительную историю, в набор грехов, в призрак, которого удобно вспоминать с осуждением, чтобы не чувствовать боль утраты.       Эта мысль была отравленнее любого яда Мори. Она отнимала последнюю опору — мысль о том, что его где-то ждут, что есть место, куда можно вернуться. Теперь у него не было ни мира «до», ни места «после». Он завис в пустоте между мирами, где он был никем: ни сыном, ни другом, ни любимым человеком — лишь товаром, экспонатом, проблемой.       Потерян.       Он медленно поднялся и снова забрался на подоконник, прижавшись лбом к холодному стеклу. Багровые скалы, светящиеся фонари, чужие силуэты в окнах. Это был его мир теперь. Единственный. И в нём нужно было выживать. Не ради возвращения. Ради самого выживания. А для этого нужно было быть полезным Мори. Быть интересным. Быть… нужным здесь. Хоть кому-то. Хоть в качестве «экспоната с потенциалом».       Слёзы высохли. На смену тоске, ненадолго, вернулась знакомая, горькая ярость. Но на сей раз она была направлена не только на этот ад, но и на тот, прежний мир, который так легко его вычеркнул, и на себя… И в этой ярости была новая, чёрная решимость: он не станет жертвой ни здесь, ни там. Он заставит и этот мир, и свои сны считаться с собой. Даже если для этого ему придётся стать частью кошмара и слушаться хищника.