"У меня нет хозяина"

      Лёгкий, почти неслышный скрежет хитина о каменный пол — и Иван вздрогнул, вынырнув из тяжёлого, полного горечи полусна. Он не сразу понял, где находится, и инстинктивно съёжился, ожидая удара или грубого окрика.       Вместо этого он увидел неподвижную, изумрудно-зелёную фигуру Сирены, стоящую в дверном проёме. Её большие, чёрные, сложные глаза были устремлены на него, сидящего на подоконнике с поджатыми коленями. В её лице, если это насекомоподобное существо могло выражать эмоции, читалась не столько критика, сколько холодное, профессиональное недоумение.       — Хозяин ожидает тебя в саду через полчаса, — произнесла она своим мелодичным, безличным голосом. — Спальные места предназначены для сна. Подоконники — для наблюдения в бодрствующем состоянии. Ты плохо отдохнул.       Это не был вопрос. Это была констатация факта, произнесённая с той же интонацией, с какой она могла бы сказать: «Вода мокрая».       Иван медленно сполз с подоконника, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют. Он кивнул, не находя слов. Что он мог сказать? «Мне снилось, как моя семья предала мою память»? Это не входило в её обязанности.       — Умывайся. Одевайся. Завтрак будет подан в саду, — Сирена развернулась и вышла, оставив дверь открытой.       Иван проводил её взглядом и, посмотрев в окно напоследок, вздохнул и пошёл умываться.       В умывальной нише он обнаружил простые, но эффективные приспособления: проточную воду, на удивление тёплую, кусок мыла, пахнущего хвоей, и грубоватое, но мягкое полотенце. Он умылся, стараясь смыть с лица следы слёз и тяжёлых мыслей. Оделся в чистую одежду из шкафа — тёмные штаны и серую рубашку простого кроя. Ошейник Мори на шее блеснул в отражении полированного металлического зеркала. Он был лёгким, но теперь казался тяжелее всего, что он носил.       Сад, где ждал Мори, оказался небольшим, закрытым внутренним двориком, засаженным странными, мясистыми растениями с тёмно-фиолетовыми и алыми цветами. В центре бил небольшой фонтан, а в тени раскидистого, похожего на баньян, дерева был накрыт столик. За ним, попивая из высокой узкой чашки что-то дымящееся, сидел Мори. Он был одет проще, чем накануне, но не менее изысканно — лёгкий бежевый кафтан, подчёркивавший его странную, инопланетную грацию. Его золотые волосы были распущены, и при дневном — вернее, постоянном багрово-розовом — свете круга они отливали серебром ещё сильнее, что было весьма красиво, но и резало глаза.       — Садись, — сказал Мори, не глядя на него, указывая взглядом на противоположный стул. На столе стояла вторая чашка и несколько небольших тарелок с едой: что-то похожее на лепёшки, пасту из бобов и разрезанные плоды незнакомой формы. — Ешь. Потом поговорим о твоих обязанностях.       Иван сел, смущённый и настороженный. Еда пахла незнакомо, но аппетитно. Он осторожно попробовал. Вкус был… нормальным. Земным, даже. Это было неожиданно и почему-то тронуло до глубины души.       — Сирена сообщила, что ты избрал для ночлега нетрадиционное место, — начал Мори, отставив чашку. Его медные глаза изучали Ивана. — Бессонница? Или просто привычка спать сидя, приобретённая в пути?       Иван отложил лепёшку. Сказать правду? Рискнуть? — Сны, — коротко ответил он, глядя на свои руки. — Плохие сны о доме.       Мори внимательно посмотрел на него, и в его взгляде Иван снова уловил тот холодный, аналитический интерес.       — Ностальгия — роскошь, которую ты не можешь себе позволить, — констатировал Мори без особого сочувствия. — Она ослабляет. Здесь, на Сладострастии, слабость либо продают, либо потребляют. Твоя задача — не демонстрировать её. Сегодня ты начнёшь с малого. Ты будешь помогать Сирене в таверне. Подносить посуду, вытирать столы, замечать, когда у гостей пустеют кубки. Молчать. Слушать. Запоминать имена, титулы, о чём говорят. Особенно — о чём говорят шёпотом. Вечером ты доложишь мне о трёх самых интересных услышанных разговорах.       Он откинулся на спинку кресла.       — Это не наказание. Это — обучение. Ты научишься двигаться здесь, не привлекая внимания. Научишься различать оттенки лжи и похоти в голосах. И, возможно, начнёшь понимать, как устроена эта часть Преисподней. А я… я посмотрю, насколько ты способен быть полезным не только как диковинка для беседы, но и как пара глаз и ушей.       Иван кивнул, понимая. Он снова был на низшей ступени, почти слугой. Но это была ступенька. С чёткими правилами и возможностью проявить себя. Это было лучше клетки. Лучше мешка. Лучше шалаша с гоблинами.       — А мои глаза? — рискнул спросить он. — Они… выдают.       Мори усмехнулся.       — Точно. Вот. — Он достал из-под стола свёрток и развернул его. — Ты говорил, что у тебя проблемы со зрением. Думаю, они помогут. — В свёртке лежали очки с серыми линзами.       Иван осторожно взял подарок и посмотрел через них. Подарок оказался ошеломительным в хорошем смысле. В ярком мире Сладострастия такая вещь была спасением для глаз, чувствительных к ярким тонам.       — Спасибо, — сказал Иван, надев очки на себя и посмотрев на Мори сквозь приглушённые линзы.       — Если снимут и спросят, почему такие глаза, скажи, что это модные линзы с Поверхности. Или последствие редкого гедонистического эксперимента. Здесь поверят в любое экстравагантное объяснение. А про свою бледность… скажи, что слишком долго пробыл в тени. Главное — не показывай страх. Говори уверенно. Страх здесь пахнет сильнее всего. Теперь иди. Сирена ждёт у служебного входа.       Иван встал, закончив завтрак. У него была задача. Цель. Пусть и крошечная. Он направился к указанной двери, чувствуя на своей спине тяжёлый, оценивающий взгляд Мори. Он вступал в новую игру. На этот раз — не за свою жизнь, а за своё место в этом новом, ужасном мире. И первый ход он должен был сделать с подносом в руках, очками на носу и ошейником скорпиона на шее.