"У меня нет хозяина"

      Первый день в роли прислужника в таверне «Оазиса» стал для Ивана суровой, унизительной и в чём-то поучительной проверкой на прочность тела и духа. Сирена, холодно и эффективно, провела для него краткий, как удар клешни, инструктаж:       «Не смотри в глаза дольше трёх секунд. Не прикасайся к гостям. Молчи. Двигайся по краям. Если что-то прольёшь — умри со стыда, но убери мгновенно».       Теория разбилась о практику в первом же зале.       Первый инцидент. Неся поднос с пустыми бокалами, Иван, привыкший к прямой походке, не учёл размашистый, чешуйчатый хвост массивного демона-ящера, который небрежно откинул его с дороги, чтобы поговорить с соседом. Иван едва успел отпрыгнуть, но пятка всё же задела кончик хвоста. Демон даже не обернулся, лишь его хвост дёрнулся, как плеть, и глухое рычание прокатилось по столу. Иван замер, ожидая удара. Но демон лишь бросил на него угрожающий взгляд и вернулся к беседе. Ошибка: неосмотрительность. Вывод: здесь части тела гостей имеют приоритет над твоим существованием.       Второй инцидент был серьёзнее. Высокий демон с рогами, похожими на оленьи, резко встал, размахивая руками, рассказывая похабную историю. А Иван в этот момент как раз наклонялся, чтобы поставить перед ним новую флягу с вином. Резкий взмах локтя — и фляга пошатнулась. Кроваво-красная жидкость хлынула на стол, едва не попав на дорогие одежды демона. Время словно замерло.       Иван, движимый чисто спортивным рефлексом, ещё не убитым отчаянием, рванулся в сторону. Его тело, привыкшее к урокам физкультуры и дворовому паркуру, сработало на автопилоте. Он не стал ловить падающую флягу — он резко отпрыгнул назад, сделав неестественно широкий шаг, почти шпагат, чтобы увеличить дистанцию, и в то же время рукой с подносом, как щитом, отвёл основную струю вина от гостя. Он закончил движение в глубоком, неустойчивом приседе. Вино пролилось на каменный пол, лишь несколько мелких капель брызнуло на край плаща демона.       — Ох, чертёнок юркий! — рассмеялся демон, больше удивлённый, чем разгневанный. Его спутники тоже захихикали, глядя на позу Ивана. — Где ты был такой выдрессирован? На арене, что ли?       Иван, тяжело дыша, поднялся, чувствуя, как адски болят мышцы ног после неожиданной растяжки. Он молча опустил голову в формальном извинении.       — Прошу прощения, господин. Нога… подкосилась, — выдохнул он, делая вид, что потирает лодыжку.       — Ладно, ладно. Иди, не порть воздух, — отмахнулся демон, возвращаясь к своей истории. Инцидент был исчерпан, но Иван понял, что эта «пластичность» могла привлечь ненужное внимание другого рода.       Третий и самый сложный инцидент случился ближе к вечеру. К нему подошла гостья — или, скорее, нависла. Существо с прекрасным, меланхоличным женским лицом, но с брюшком и восемью гладкими, чёрными лапками паука, изящно двигающимися под длинным, чёрным, траурным платьем. Арахна-вдова. Её глаза были огромными, влажными и печальными, но в них горел голодный, заинтересованный огонёк.       — Новенький слуга? — прошептала она голосом, похожим на шелест шёлка. Одна из её лап, обёрнутая в тот же чёрный шёлк, коснулась его руки. Прикосновение было холодным и цепким. А тонкие холодные пальцы её рук легли на скулы парня. — Такой бледный… такой грустный. Тебе здесь одиноко? Я могла бы составить тебе компанию. У меня в номере… очень тихо.       Иван почувствовал, как по спине побежали мурашки, а щёки будто обожгло льдом. Это был не грубый домогатель, как Калх. Это было нечто более изощрённое, опасное в своей «заботе». Он вспомнил наставление Сирены: «Не оскорбляй, но и не поощряй. Ссылайся на правила или на хозяина».       — Госпожа… я… я на службе, — пробормотал он, пытаясь мягко высвободить руку. — Хозяин Мори не велит отвлекаться.       — О, Мори… — она вздохнула, и её паучьи лапы обхватили его чуть плотнее, а большие пальцы плавно очертили линию под глазами, вытирая мнимые слёзы. Она игриво подняла его очки на лоб и печально посмотрела в глаза. — Он такой строгий. Но я уверена, он не будет против, если его слуга немного… развеется. Ты же не хочешь обидеть гостью?       Паника начала подступать. Отшивать её грубо — значит навлечь гнев. Соглашаться — значит подписать себе приговор, возможно, более страшный, чем от Грота. Его взгляд метнулся по залу в поисках Сирены или самого Мори, но их не было видно.       И тогда он, почти не думая, сделал то, что могло сработать только в этом специфическом месте и моменте. Он придал своему лицу выражение глубочайшей, почти театральной скорби и опустил глаза, заставив их слегка заблестеть.       — Госпожа… вы очень добра. Но я… — он сделал паузу, чтобы голос дрогнул, — я ношу траур. По… по утраченному гнезду. Я не могу. Ещё нет.       Он не знал, сработает ли апелляция к «трауру» у вдовы, но рискнул.       Арахна замерла. Её большие глаза изучили его лицо, его белые, печальные глаза, его бледность. Печаль и утрата, видимо, были эмоциями, которые она понимала и, возможно, уважала.       — Ах, — тихо сказала она, и её лапы разжались. В её взгляде появилось что-то похожее на понимание, смешанное с разочарованием. — Прости мою настойчивость, птенчик. Ты прав. Тень утраты длинна. — Она медленно попятилась, её платье зашуршало, а холодные пальцы погладили его щёку, стирая влагу. — Но если твоё горе когда-нибудь станет легче… помни о моём предложении.       Сказав это, она уплыла в полумрак зала, оставив Ивана дрожащим от напряжения, но целым.       К концу дня он едва держался на ногах от усталости, адской боли в растянутых мышцах и нервного истощения. Он не пролил вино на гостя, не наступил больше ни на чьи хвосты и не стал чьей-то ночной забавой. Но он понял главное: выживание здесь — это не просто физическая выносливость. Это искусство баланса на лезвии ножа: между унижением и проявлением личности, между невидимостью и полезной заметностью, между страхом и показной слабостью, которая может стать защитой. И ошейник Мори на его шее, как он заметил, несколько раз заставлял слишком любопытные или агрессивные взгляды отводиться в сторону. Это была защита. Унизительная, но работающая.       Вечером, выполнив последние поручения, он направился на доклад.       В том же саду он стоял перед Мори, а тот, не отрываясь от какого-то свитка, спросил:       — Ну что, «экспонат»? Сколько ошибок совершил?       — Три серьёзных, господин, — честно ответил Иван, чувствуя, как болят ноги. Он усвоил урок из трёх, а сколько было мелких недочётов — кто его знает. — Но ни одна не стала катастрофой.       — Хм, — произнёс Мори, и в его голосе прозвучало что-то, почти похожее на одобрение. — Для первого дня — сойдёт. Завтра будет сложнее. А теперь — те три разговора, что ты запомнил. Начинай. И не ври. Я почувствую.       Иван подумал о том, что он услышал в том зале, перед тем как начать рассказывать. Он был «экспонатом», слугой, игрушкой. Но в эту секунду, с болью в теле и холодным металлом на шее, он чувствовал, что сделал свой первый, крошечный шаг в понимании правил этой новой, ужасающей игры.