"У меня нет хозяина"

      Синие леса Лимбо поглотили отряд Грота, как рана поглощает гной. Лагерь разбойников был теперь не местом триумфа, а пристанищем озлобленных неудачников. Они сидели вокруг чадящего костра, поедая трофейную солонину и потягивая грубое пойло, отнятое у очередного каравана. Добыча была богатой: ящики с тканями, мешки с зерном, даже несколько слитков тусклого инфернального металла. Но атмосфера была гнетущей.       В центре, на обрубке дерева, восседал Грот. Его рана на плече, нанесённая мачете Царна, была грубо зашита сухожилиями и гноилась, издавая сладковато-гнилостный запах. Лицо, искажённое болью, было бледным под грязью. Его маленькие красные глазки горели нездоровым, лихорадочным блеском. Он бубнил, почти не замолкая, и тема была одна:       — …белый, как лунный камень… глаза, как у призрака… — бормотал он, сжимая в лапе пустую флягу. — Мой… он должен был быть МОИМ. Червь Царн отнял… а те гоблины… гоблины! — Он внезапно рванулся, швырнув флягу в темноту леса. — Они его у меня УКРАЛИ! Мою диковинку! Мою счастливую монету! Мою прелесть!       Он повернулся к своим подчинённым, и его взгляд был мутным, невидящим.       — Вы слышите? Он зовёт. Чувствую. Он там, на втором круге… в шелках, наверное, его уже раздевают, пробуют… — Грот захихикал, и звук этот был похож на треск ломающихся костей. — Нет. Нет-нет-нет. Он мой. Найду. Вырву. И тогда… тогда я его одену в самые дорогие шелка. И порву их на нём. Когтями. Потом привяжу к дереву и буду кормить с руки… самой нежной печенью… а потом… — его голос сорвался в шёпот, полный сладострастного ужаса, — …потом начну отрывать эти шелка вместе с кожей. По кусочку. Чтобы кричал. Чтобы его белые глаза налились слезами, кровью и стали красными… красными, как мой гнев!       Его бред был смесью маниакального желания обладания, извращённой нежности и садистской жестокости. Иван для него стал навязчивой идеей, проклятием, смыслом существования. Он не просто хотел его — он хотел душу этого падшего, хотел его боль, его страх, его унижение как подтверждение своей власти. Потеря «диковинки» и поражение от Царна ударили по его первобытному эго сильнее, чем рана от Царна.       Подчинённые — орки, ящеролюды, пара уцелевших гоблинов, что вздрагивали при упоминании сородичей в гневном горе — переглядывались. С одной стороны, они видели, что их капитан сходит с ума. Это было опасно. Безумный предводитель мог завести их всех в ловушку или бросить в самоубийственную атаку.       Но с другой стороны… этот бред лишь подстёгивал их алчность и глупость. Грот обещал им не просто долю, а «горы золота» за этого падшего. В его бредовых тирадах цена Ивана росла с каждым днём, достигая астрономических, сказочных величин. Они уже представляли себе, как покупают себе целые поместья в круге Жадности или Гордыни, обзаводятся гаремами, живут как лорды. И ради такой награды можно было потерпеть бред больного капитана и пойти на больший риск.       — Капитан прав, — проворчал один из орков, облизывая клыки. — Такой товар не должен пропасть. Мы уже знаем, что гоблины драпанули на Сладострастие. Надо туда. Прочёсывать каждый бордель, каждый аукцион, каждую щель.       — Да, — поддержал ящеролюд с обрубленным хвостом. — А ещё эти слухи про «охотников с ржавым железом» на границе… Может, они тоже за ним? Значит, цена ещё выше! Мы должны найти его первыми!       Их собственные низменные желания — жажда богатства, власти, признания — идеально наложились на манию Грота. Его безумие стало для них оправданием и двигателем. Они уже не просто искали добычу. Они искали святой Грааль своей жадности, ключ к роскошной жизни. И каждый новый ограбленный караван, в котором не находили «белого призрака», лишь разжигал в них нетерпение и злость, которую они вымещали на пленниках и друг на друге.       Грот, тем временем, уставился на языки пламени, продолжая свой монолог:       — …и когда он будет весь в слезах и крови… я продам его. Самому страшному архидемону. За целое состояние. А потом… потом куплю его обратно. И начну сначала…       Отряд в лесах Лимбо превратился в ходячую бомбу из алчности и безумия, нацеленную прямо в сердце Сладострастия. Иван лишь догадывался, опираясь на слухи, что стал магнитом, притягивающим к себе не только охотников за прибылью, но и самых одержимых, самых опасных и безумных существ этого ада. И пока он учился выживать среди интриг «Оазиса», в синих сумерках первого круга заваривалась буря, готовая смести всё на своём пути, лишь бы заполучить «белокожего падшего с призрачными глазами».