"У меня нет хозяина"

      Аракс шёл к своему лагерю, его шаги были чёткими и размеренными, как всё в его жизни. Однако мысли, обычно упорядоченные, как солдаты в строю, в этот раз сбились в непривычный беспорядок.       «Ловушка на живца». Мысль была тактически безупречной. Если мальчишка прав и техноманты одержимы им, то он — идеальная приманка. Можно проследить, выйти на их базу и уничтожить гнездо одним ударом. Эффективно. Это был рациональный, военный расчёт. Он одобрял его своей холодной, стратегической половиной.       Но была и другая, та, что проявлялась реже падающих звёзд на нейтральных землях. И она шевельнулась, когда он поднял того бледного мальчишку. Не только страх. В глазах была ярость. Сжатая, запертая, но живая. Искра отчаянного сопротивления. Тот удар жердью не был геройством. Это был инстинкт загнанного зверя, пытающегося укусить.       И почему-то этот образ — бледная кожа с грязными пятнами, контрастирующая с тёмной, рваной тканью, открывающая шею и ключицу; чёрные, растрёпанные волосы и эти белые глаза, полные немого вызова… — вызвал в Араксе странную, мимолётную и совершенно абсурдную картину.       Он вспомнил. Дни отдыха, публичный дом. Ему нравилось, когда невероятная красота сочеталась с непокорным взглядом. Одна из служанок, с фарфоровой кожей и бирюзовыми глазами, наливала вино, бросив на него взгляд, полный тихой неприязни. Это заставляло ощущать себя как на поле боя — не зная, чего ждать, чувствуя, как кровь кипит, пробуждая гнев и жажду.       И вот сейчас.       Он представил эту ярость не в грязном переулке, а в своей красной комнате в казармах Третьего Круга. Комнате, выдержанной в строгих, аскетичных тонах. И представил того же мальчишку, но не в рванине, а в том самом, изысканном и унизительном наряде, который носят ценные пленники на приёмах. Белизна кожи на фоне алого шёлка. Чёрные волосы, уложенные в строгую, чужую причёску. И те же глаза, полные той же ярости, но теперь направленной на него, Аракса, и запертые в клетке условностей, церемоний и его собственной, неоспоримой власти.       Мысль была оскверняющей. Грубой. Глупой. Неуместной. Он — командор легиона, а не развратник со Второго Круга. Его удел — сталь, порядок и холодный расчёт.       Он резко остановился, словно физически отряхиваясь от этих образов. Его лицо на мгновение исказилось лёгкой гримасой отвращения к самому себе.       «Абсурд», — мысленно отрезал он. — «Сентиментальная чепуха. Он — инструмент. Тактическая возможность. Ничего больше».       Но даже отогнав картину, он не мог избавиться от послевкусия. От того, как сочетание крайней уязвимости и упрямой искры воли показалось ему… не просто интересным. Ценным? Нет. Соблазнительным в ином смысле.       «Но в красном он был бы…»       Мысль оборвалась, не сформировав того мягкого, ядовитого слова. Он сжал кулак в латной перчатке, костяшки хрустнули. Это была слабость. Опасная слабость. В его мире подобное могло стоить карьеры.       Он вскочил на гиппогрифа и дал ему шпоры, как бы пытаясь ускакать от собственных мыслей. Его решение было прагматичным: использовать мальчишку как приманку, следить за Мори и раздавить техномантов.       Но где-то в глубинах его железной дисциплины, в той части, что он давно и тщательно подавлял, образ бледного, яростного «живца» зацепился крошечным, острым крючком. И Аракс, сам того не желая, понимал, что теперь у него есть не только тактический интерес к этому падшему. Есть и личный, смутный, глубоко постыдный интерес, который он ни за что не признает вслух. И это делало всю ситуацию ещё более запутанной и опасной — для всех, включая его самого.