"У меня нет хозяина"

      Слух, словно спора ядовитого, всепроникающего мха, просочился в самые потаённые щели мироздания Даантры. Он игнорировал магические барьеры, преодолевал географические границы кругов и саму ткань локальной реальности, обрастая по пути невероятными деталями и домыслами. «Оазис Мори» перестал быть просто заведением. Он стал легендой, живым мифом, парадоксом. Легендой об укромном месте, где в самой сердцевине круга жажды можно обрести утончённый порок и изысканное, почти святотатственное утешение. И о призраке, обитающем в его стенах, — бледном пятне, сводящем с ума простых охотников и будоражащем умы тех, кто привык повелевать судьбами.       Эти слухи, пройдя сквозь сотни уст, достигли самых вершин — не просто чертогов архидемонов, а обителей тех, кто для жителей Даантры был не правителем, а живым воплощением, ипостасью самих фундаментальных сил, на которых зиждется их мир.       И тогда, из залов, где решения принимаются раз в цикл и эхом расходятся по всем слоям реальности, в «Оазис» пришло письмо.       Его доставил Теней. Он появился как внезапное затишье перед бурей, заставив светильники в коридоре померкнуть. Без единого звука он вручил лично Мори тяжёлый, испещрённый печатями свиток. Во взгляде его беззрачковых глаз читалось нечто редкостное — не просто нейтральность, а холодное, почти человеческое сожаление. Не произнеся ни слова, он растворился в воздухе, оставив скорпиона наедине с гробовой тишиной и роковым пергаментом в руках.       Текст, начертанный каллиграфическим почерком, звучал прямо в сознании, обходя уши, врезаясь в самую суть восприятия магическим потоком, в котором каждое слово обладало весом и цветом:       «В преддверии грядущего Великого Фестиваля "Либертин" — семилунного праздника абсолютной раскрепощённости, — Оверлорды всех семи кругов, следуя древней и капризной традиции, избрали для своего совместного пребывания ваше заведение, "Оазис Мори". Причина сего выбора — непревзойдённая эклектика вашей атмосферы, уникальность расположения, а также упорные слухи об исключительном сервисе, способном бросить вызов самой природе наших владений и удовлетворить самые утончённые потребности. За неделю до Нашего прибытия к вам будут направлены Наши личные послы для инспекции и подготовки помещений. Срок вашей готовности — один полный оборот малой луны.»       К письму прилагался список. Простое, без излишеств перечисление имён и титулов, от которого стыла кровь в жилах и трескался камень в основании зданий. Мори читал, и каждый пункт отдавался в его хитиновом панцире глухим, предвещающим беду ударом:       > Ледяная Роза. Режиссёр Страстей. Неприступная госпожа Альбеда, Ипостась Похоти (Сладострастие).       > Гора-воин. Повелитель вулканов и разломов. Несокрушимый господин Гарганту, Воплощение Стихийной Ярости, Оверлорд Гнева (Отриц).       > Архитектор Холода. Хранитель Тишины. Безупречный господин Зэзил, Оверлорд Гордыни (Лжиз).       > Коллекционер Эха. Ненасытное Зеркало. Дитя хищной пустоты. Бледный Гость, господин Демиург, Оверлорд Зависти (Дит).       > Серый Архитектор Небытия. Повелитель Пыли. Бог Тишины. Застывший во времени господин Соль, Воплощение Всепоглощающей Апатии, Оверлорд Уныния (Иуда).       > Железная Счётчица. Вечный Двигатель. Паучиха Золотой Нити. Верховный Счислитель, госпожа Айда, Оверлорд Жадности (Транж).       > Дегустатор Мироздания. Трёхглавый Гурман. Хозяин Пиров. Щедрый господин Бабилус, Воплощение Живого Изобилия, Оверлорд Чревоугодия (Угодье).       Срок — один месяц. Тридцать дней и ночей на то, чтобы подготовить своё логово к визиту семи живых катастроф, семи верховных арбитров, каждое из которых являлось олицетворением и источником фундаментального закона адского бытия. Любая оплошность, малейшая неучтённая деталь, неверно поданный напиток, неуместный взгляд или недостаточно глубокий поклон могли означать не просто крах бизнеса или потерю лица. Это грозило каскадным, тотальным уничтожением всего, к чему прикасался Мори, вплоть до стирания самого его имени и памяти о нём из ткани реальности.       И в самом конце, отдельной строкой, будто выжженной магией в самую душу пергамента, стояла приписка:       «…для обслуживания Наших персон потребуются все доступные руки. Все. Включая те, о которых не принято упоминать вслух, но слухи о коих доносятся даже до Наших чертогов.»       Мори замер. В абсолютной, давящей тишине кабинета ему послышался тонкий, ледяной треск — будто дала трещину не стена, а сама скорлупа его уверенности и контроля. Это был одновременно величайший триумф — признание от тех, кто не признаёт никого, кроме самих себя и друг друга, — и самый изощрённый, элегантный смертный приговор, облачённый в форму высочайшей милости.       Его «Оазис» должен был стать абсолютно безупречным. Безупречным в сервисе, в безопасности, в атмосфере. И его самый большой, самый опасный, самый личный секрет… Он должен был либо исчезнуть без следа, что теперь было невозможно, либо быть представлен так, чтобы стать невидимым, пустым, функциональным — ничем не примечательным инструментом для существ, для которых любая тайна — лишь ещё один вид собственности, соблазна или пищи для размышлений.       Но как спрятать нечто от существ, для которых сама концепция сокрытия — либо оскорбление их всеведения, либо дерзкий вызов, требующий немедленного расследования? Как контролировать бурю, когда в одном ограниченном пространстве соберутся чистейшие, обожествлённые воплощения Похоти, Гнева, Зависти, Уныния, Гордыни, Жадности и Чревоугодия? Существа, которые видят суть сквозь плоть, слышат намерения в тишине между ударами сердца, чувствуют малейшую фальшь в самой ткани бытия вокруг них.       Его взгляд, тяжёлый, как свинцовый шар, неумолимо упал в сторону, где сквозь толщу пола, в сыром подвале, в своей каморке находился Иван.       «Придётся вывести его», — пронеслось в голове с ледяной, беспощадной ясностью. Последняя строка письма не оставляла иллюзий. ОНИ знали. Или, что ещё хуже, догадывались и жаждали подтвердить свои догадки. Шеразад, чьи шпионы кишели в городе, вряд ли сидел сложа руки. Теперь избавиться от мальчишки было не просто глупо — это было бы прямым, дерзким неповиновением невысказанному, но абсолютно очевидному приказу. «Все руки».       Но вывести Ивана на свет — значило выставить его под безжалостные прожекторы взглядов, способных разглядеть в его бледной плоти не слугу, а саму концепцию: живое искушение, немой вызов, объект для алчного присвоения, символ тщетности и хрупкости, раздражитель и, возможно, диковинный деликатес. Он стал бы идеальным живым магнитом для их божественного, разрушительного и абсолютно непредсказуемого внимания.       У Мори был месяц. Всего месяц, чтобы совершить невозможное: превратить скрытого, напуганного, эмоционально уязвимого падшего в идеальный, невидимый инструмент. В тень. В пустое, функциональное, безупречное место в интерьере, которое сможет работать в самом эпицентре этого сверхъестественного урагана и не быть замеченным в том смысле, который привлечёт роковой интерес. Это был единственный шанс сохранить ему жизнь. Возможно, иллюзорный, но единственный.       Или… стоило начать готовить совершенно иной план. Сделать его не невидимым, а нарочито, ослепительно достойным внимания оверлордов. Превратить из проблемы в изюминку, в часть того самого «исключительного сервиса», хитрый трюк или живое развлечение. Но этот путь вёл в пропасть. Он противоречил их негласному договору, его собственным, уже смутным и тревожным представлениям о… чём-то большем, чем просто владение активом. Это была бы окончательная потеря, продажа.       «Нет», — резко, почти вслух отрезал он сам себе, сжимая пергамент так, что тот затрещал. — «Он вернулся. Он доверился. Доверил жизнь. Мой долг защитить его своим путём.»       Значит, план таков: послы прибудут раньше. Они станут тренировочными манекенами, живой, смертельно опасной проверкой. На них, на их реакциях, манерах, скрытых тестах они с Иваном будут оттачивать навыки скрытности, служения, абсолютной нейтральности и выживания в поле высочайшего давления. Месяц на превращение Ивана в призрака, способного пройти между капель кровавого дождя, не намокнув. Месяц на подготовку «Оазиса» к апокалипсису гостеприимства.       Фестиваль «Либертин» с его «почётными гостями» грозился стать не празднеством, а полем самой тотальной и изощрённой битвы в его жизни, где ставкой будет не просто жизнь, свободы или бизнес. Ставкой будет само право на существование — бледного падшего, заглянувшего в бездну иного мира, и чёрного скорпиона, рискнувшего приютить эту искру чужой реальности в своём логове. И смогут ли они вместе устоять перед волной божественного, капризного, всепоглощающего внимания, готового по прихоти стереть их сущности в пыль, — не знал теперь, кажется, никто во всём мироздании.