"У меня нет хозяина"

      Вечер опустился на «Оазис» тяжёлой, усталой завесой. Послы удалились в свои покои — один, наевшись до отвала, другой, зарывшись в бухгалтерские книги, третий, унеся с собой блокнот с пикантными рисунками и, возможно, новые идеи. В залах обители скорпиона царила непривычная, звенящая тишина после дневной суеты. Где-то вдалеке ещё слышались приглушённые голоса прислуги, но здесь, в коридорах для избранных, воздух застыл в ожидании.       Как и ожидалось, Ивана вызвали к Мори не в сад, а в его личный кабинет — комнату, куда тот до сих пор не допускал ни одного слуги, кроме Сирены. Давно такого не было. Это само по себе было знаком. Кабинет оказался именно таким, каким и должен был быть: функциональным, лишённым излишеств, с массивным столом, заваленным свитками и картами, с полками, уставленными артефактами — застывшими в янтаре формами природы их мира, от растений до маленьких животных с аномалиями, и старинными книгами в потёртых переплётах. В воздухе пахло старой бумагой, чернилами и тем горьковатым ароматом, что всегда исходил от самого Мори.       Скорпион сидел за столом, его лицо было освещено мягким светом светящегося кристалла. Он выглядел измотанным. Не физически — энергия, казалось, всё ещё клокотала в нём, — но ментально. Тяжесть ответственности, постоянная необходимость контролировать каждую мелочь и каждую личность давила на него невидимым грузом.       Когда Иван вошёл и закрыл дверь, Мори не сразу на него взглянул. Он сначала отпил из высокой серебряной чаши чего-то тёмного и крепко пахнущего.       — Садись, — сказал он, не отрывая взгляда от какого-то свитка, пряча глаза за сложенными в замок кистями, упираясь локтями в стол и придерживая голову.       Иван сел на стул напротив, сложив руки на коленях, стараясь не шуметь. В этой комнате каждый звук казался оглушительным.       — Отчёт, — произнёс Мори, наконец подняв на него свои медные глаза. В них не было привычной холодной оценки. Была усталая резкость, граничащая с раздражением. — Начни с посла Чревоугодия. Что упустил в тот раз? Что заметил за эти два дня?       Иван сделал глубокий вдох и начал. Он говорил чётко, по памяти, восстанавливая детали: о всепоглощающем, потребительском интересе Грамма, о том, как тот смотрел на него как на «новый сорт» фрукта, о навязчивом желании «попробовать» всё и о том, как Сирена спасла штору от его рта. Он добавил сегодняшнее наблюдение — как посол смаковал не только еду, но и унижение других таверн через критику их блюд.       — Ему нравится не только потреблять, но и демонстрировать своё превосходство через потребление, — заключил Иван.       Мори слушал, лишь изредка кивая. Казалось, он и так это знал и слышал лишь подтверждающее повторение со стороны.       — Жадность, — бросил он следующее слово, как кость.       Иван перешёл к Кальку. Описал его стальные глаза, вычислительный взгляд, как тот измерял стоимость всего, включая людей. Как занёс Ивана в графу «неопределённый актив» и продолжил после ужина наблюдение за ним. Как следовал за ним по пятам в сопровождении слуги, якобы оценивая интерьер и вещи новоприбывших послов со стороны. Его интерес был лишён эмоций, чистый расчёт.       — Он не хочет обладать здесь ничем. Он просто оценивал и, лишь после подтверждения выгоды, спрашивал и торговался, желая приобрести, — сказал Иван. — Сирена успешно его отвлекла идеей о прогулке по рынкам, чтобы он оценил редкие изделия круга.       — Уныние, — голос Мори стал тише, но оттого не менее опасным, заставляя внутренности сжиматься.       Иван сглотнул. Это было сложнее.       — Она… она ко всему безразлична. Пока не наткнётся на что-то… неуместное. На диссонанс. — Он замялся, чувствуя, как жар подступает к лицу при воспоминании о блокноте. — Наша… реакция. Моя реакция, когда она падала. Ваша… озабоченность после. Это выбилось из шаблона «хозяин-слуга». Её зацепило. Не только эмоционально, а больше… интеллектуально. Как загадка. И её рисунки… — он не смог продолжить.       — Её рисунки, — закончил за него Мори, и его голос стал ледяным, — показали, что она видит то, чего видеть не должна. И, что хуже, то, что, возможно, существует лишь в её воображении, но из-за нашей глупой реакции стало выглядеть правдоподобно.       Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.       — Три дня. Три посла. И мы уже на грани того, что один видит в тебе деликатес, второй — товар, а третий — героя какого-то дешёвого романса. И все трое теперь заинтересованы. Не так, как надо.       Он открыл глаза, и в них горел холодный, безжалостный огонь.       — Твоя «помощь» в наблюдении… она работает. Слишком хорошо. Наряду с твоим «проклятьем». Ты привлекаешь внимание не как слуга, а как личность. А в нашей ситуации личность — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно твоя.       Иван опустил голову. Он чувствовал вину, хотя понимал, что действовал инстинктивно.       — Что мне делать?       — Делать? — Мори горько усмехнулся. — Стать ещё более серым. Более невыразительным, безвкусным. Перестать реагировать. Если она упадёт в следующий раз — пусть падает. Если он спросит тебя о цене — промолчи или уйди, пришли Сирену. Если тот захочет тебя «попробовать» — сделай вид, что ты протухший. Сказал бы я, зная, что так обернётся. — Он встал и подошёл к окну, глядя в тёмный сад. — Но проблема в том, что ты уже привлёк их внимание. И теперь мы должны это внимание… направить. Или использовать.       Он повернулся к Ивану.       — Лига, посол Уныния. Её интерес — самый опасный, потому что он неочевиден и непредсказуем. Но её же интерес может стать нашим щитом. Если она считает, что между нами есть какая-то… история, она может вмешаться, чтобы «сохранить сюжет», если другие послы захотят тебя забрать. Это рискованно. Это игра с огнём. Но другого выхода, возможно, нет. Оверлорд Соль только выглядит как самое жалкое существо в Даантре, однако из исторических свитков известно: он один был в силах, не шевельнув и пальцем, положить целый город.       Он подошёл совсем близко, и Иван почувствовал исходящее от него напряжение.       — С завтрашнего дня, когда рядом послы, ты будешь вести себя со мной чуть… иначе. Не как слуга. Не так, как с Лигой, нет. Но с лёгким оттенком… особого доверия. Едва уловимым. Чтобы закрепить в её голове эту картинку. Чтобы она считала тебя моей слабостью. Моей личной заботой. Понимаешь? В этом мире слабости либо уничтожают, либо берегут как самое ценное. Мы должны сделать так, чтобы она захотела беречь. Беречь свою иллюзию, которую мы ей даём. Понял?       Иван смотрел в его медные глаза, полные холодного расчёта и усталой решимости. Его просили играть роль в спектакле, где ставкой была его жизнь. Играть чувства, которых, возможно, и не было. Или… были, но в таком искажённом виде, что о них нельзя было говорить вслух.       — Уверен, что это правильный ход? Может, стоит ещё подумать, и позже…       — Не глупи. Позже не будет. Надо решить сейчас, ведь завтра прибудет следующий. В этом кругу. Нет. В этом мире есть только определённые пути существования. Один из них — грубая сила, что нам категорически не подходит. Холодный расчёт лишь наш попутчик, он не сможет полностью обеспечить твою, мою, нашу безопасность, когда сюда прибудут не послы, а Оверлорды. Остаётся маневрирование.       — Понял, — тихо сказал он. — А… а что, если я не справлюсь? Если они увидят фальшь?       — Тогда, — Мори произнёс это спокойно, но каждое слово было отчеканено из стали, — мы оба проиграем. И тебя заберёт тот, кто предложит большую цену. А меня уничтожат за то, что я позволил ценности стать проблемой. Так что… — Он положил руку ему на плечо, и прикосновение было неожиданно тяжёлым и тёплым. — …справься. Ради нашего общего «договора». Ради снижения уровня идиотизма.       Он отпустил его.       — Теперь иди. И думай. Завтра прибывает посол от Зависти. Готовься к тому, что он будет хотеть именно то, что есть у других. И если он заметит, что у меня есть нечто, вызывающее такой… специфический интерес у посла Уныния, он наверняка захочет это отнять. Нашу игру нужно вести тоньше. Гораздо тоньше.       Иван поклонился и вышел. Его мысли путались. Ему предстояло стать актёром в пьесе, написанной меланхоличным послом с блокнотом, с режиссёрскими подсказками от хитрого скорпиона, который по совместительству был его партнёром по сцене. И играть он должен был… самого себя, но какого-то другого, того, кто был «личной заботой» Мори. Это было страшно, унизительно и в то же время… давало странное чувство важности, щемящее в груди. Он был не просто пешкой. Он был ключевой фигурой в плане по их общему выживанию. И это, несмотря на весь страх, заставляло его выпрямить спину и сжать кулаки.       Он справится. Он должен. Он станет слабостью этого хищника, которую желали многие. Но сначала нужно пережить ночь, полную тревожных мыслей, и встретить новый день с холодной головой. Где-то в глубине души Иван понимал: они вступили на тропу, с которой нет возврата. И единственный способ выжить — идти до конца.