"У меня нет хозяина"

      Где-то в этот же час, в своей каморке, Иван тоже не спал. Он лежал на узкой койке, уставившись в потолок, и пытался разобрать собственные мысли, которые путались и наскакивали друг на друга, как перепуганные тени. Слова Мори, его план эхом отдавались в голове:       «Ты будешь вести себя со мной чуть иначе… с лёгким оттенком особого доверия».       Что это значило на самом деле? Как играть то, чего сам до конца не понимаешь? Решительный взгляд Мори, его твёрдый голос — всё это крутилось в голове, создавая вихрь противоречивых чувств. Он вспоминал прикосновение тяжёлой ладони к своему плечу — всего секунда, а тепло будто въелось в кожу. Вспоминал его глаза — усталые, но такие живые, когда они говорили о плане. Неужели там, за холодной маской, действительно есть что-то, кроме расчёта? Или он просто примеряет на себя роль, которую придумала Лига, чтобы выжить?       Мори говорил об игре, которая нарастала в сложности с каждым новым гостем, с каждой новой информацией. Иван теперь был не просто статистом-наблюдателем, не воздухом, бесшумно следующим за хозяином «Оазиса», — он становился активным участником. От его способности «сыграть» роль зависело не только его личное выживание, но и судьба Мори, а возможно, и всего заведения. Этот груз давил, был сильнее и тяжелее любого ошейника.       «Если они увидят фальшь… мы оба проиграем».       Эти слова звенели в ушах, холодные и неумолимые. Он боялся. Боялся не справиться, выдать себя взглядом, жестом, интонацией.       Воспоминание о блокноте Лиги заставляло кровь приливать к лицу даже в темноте. Эти рисунки… они показывали то, о чём он сам не смел думать. Видеть себя в такой… интимной близости с Мори, даже на бумаге, было невероятно неловко. И теперь ему предстояло имитировать то, что было на этих рисунках? Создавать видимость «особого доверия», «личной заботы»? Как это сделать? Как смотреть на Мори так, чтобы это выглядело не как покорность слуги, а как что-то иное, но при этом не переиграть?       Иван перевернулся на бок, подложив ладонь под щёку. В груди странно ныло. От страха? От предвкушения? Он не знал. Но одно понимал точно: завтра всё начнётся по-настоящему. И ему придётся не просто молчать и наблюдать, а стать частью этой опасной игры, где каждое движение, каждый взгляд может стоить жизни. Или, может быть, дать шанс на что-то большее, чем просто выживание.       Странное волнение. Несмотря на страх и смущение, где-то в глубине шевелилось что-то ещё. Важность. Мори доверил ему миссию. Не просто физическую работу, а нечто, требующее ума, наблюдательности, тонкости. После месяцев бесправного существования быть нужным такому существу, как Мори, даже в качестве инструмента в опасной игре, давало горькое, но ощутимое чувство собственного достоинства. Чувство ложное и зыбкое, но всё же... Он был не просто «диковинкой». Он стал союзником, пусть и хрупким, зависимым.       Мысли путались, но где-то на грани сна и яви ему почудилось, что он слышит тихие шаги за дверью, странный шорох. Шаги стихли вдали. Или это показалось? Закрыв глаза, он прислушивался к ночной тишине «Оазиса», полной невысказанных слов и скрытых желаний.       Поразительно, как много может открыться в тишине, когда остаёшься наедине с собой. Но кое-что не отпускало — сожаление, что он не спросил Мори напрямую: что тот на самом деле думает? Для него это всё лишь холодный расчёт? Есть ли в его плане хоть капля чего-то другого? Тот взгляд, когда он говорил о «слабости»… был ли это только расчёт?       Иван вспоминал, как Мори иногда смотрел на него, когда думал, что тот не видит. Не как на вещь. Сложно, непонятно. Возможно, ему просто казалось. Надеяться на что-то большее в этом аду было наивно и опасно. Но мысль, что он может быть для Мори чем-то большим, чем актив, пусть даже в рамках лживой игры, согревала изнутри пугающим теплом.       Завтра прибудет четвёртый. Посол Зависти. Иван пытался представить, как тот будет смотреть на него. Если Зависть увидит, что посол Уныния проявляет к нему особый интерес, то захочет ли перехватить этот «интерес»? Значит, его «игра» с Мори должна быть очень тонкой: привлечь внимание Лиги, но не сделать его желанным трофеем для нового гостя.       Перебором в игре будет, если Иван станет вести себя с Мори так, как вёл себя в своём мире с Катей. Нет. Катя — это Катя, а Мори — это Мори. Неправильно накладывать образ одного на другого. Особенно когда они разные по характеру и поведению. Тогда как? Где та грань, за которой заканчивается слуга и начинается кто-то более личный?       Он повернулся на спину, уставившись в темноту. Его разум пытался придумать, сфантазировать и отрепетировать завтрашний день. Как стоять? Как смотреть? Как отвечать, если его о чём-то спросят? Он должен быть естественным. Но что естественно для слуги, который находится в «особых доверительных» отношениях с хозяином? Где грань между почтительностью и… близостью?       Он думал о Мори. О его усталом лице сегодня вечером. О серьёзном выражении, когда тот работал с бумагами. О ехидном прищуре при наблюдении за шумными гостями, что по пьяни распускали языки и выбалтывали чужие секреты. Об опасном блеске глаз при упоминании конкурентов, зарившихся на его «белого призрака». И о тяжести, которую тот нёс на своих плечах, защищая всеми силами своё.       Иван вдруг осознал, что, помимо страха за себя, он чувствовал что-то вроде… осознанного и усиленного желания помочь по-настоящему. Не потому что его заставили. А потому что… потому что Мори, со всем своим холодным расчётом, всё же дал ему кров, защиту, пусть и корыстную, знания, свободу действий — до появления послов. И теперь они были в одной лодке. И если эта лодка пойдёт ко дну, ему не станет легче оттого, что он был всего лишь пассивным грузом и пытался переложить вину только на скорпиона, которого сам же подбил на покупку глупой, как он теперь считал, фразой о «падающем небе».       Он сжал кулаки под одеялом.       «Справлюсь», — мысленно сказал он себе, повторяя слова Мори. Он должен. Он будет наблюдать ещё внимательнее. Будет слушать не только слова, но и паузы, интонации. Будет стараться понять, что движет каждым из этих чудовищных послов. И будет играть свою роль — роль «слабости» Мори, его «личной заботы» — так, чтобы это сработало. Чтобы защитить их обоих.       Завтрашний день станет проверкой не только для него, но и для Мори, и для их странного, нигде не обозначенного союза. Иван чувствовал, что они оба стоят на пороге чего-то гораздо большего, чем просто приём высоких гостей. Возможно, на пороге перемен, которые либо сломают их, либо сделают сильнее.       С этими мыслями, смешанными со страхом, решимостью и смутной, тревожной теплотой, Иван наконец погрузился в беспокойный сон. Ему снились тени с блокнотами, стальные глаза без зрачков, большие загребущие руки и медные глаза скорпиона, в которых он безуспешно пытался что-то прочитать. Но чем глубже становился сон, тем отчётливее проступало в этой мешанине одно: завтра всё изменится. И он должен быть готов.