"У меня нет хозяина"

      Синее покрывало ночи рассеивалось, так же как и туман при дожде. Маленькие мелкие бусины светлых, почти горящих, словно обожжённые перламутровые капли, начинали отбивать свою симфонию о крыши домов Сладострастия, оставляя след своего бытия.       Уличные торговцы, глядя в окна на падающие жёлто-оранжевые жемчужины, с тоской осознавали: торговля накрылась медным тазом, или, логичней, обожжённой раковиной. Малочисленные отпрыски демонов с восторгом смотрели, взирая лишь на красоту красок, пока их родители испытывали лишь досаду, огорчение и тревогу. Особо впечатлительные прижимали чадо к себе ближе, дальше от окна.       Дождь Сладострастия был редким явлением, но далеко не приятным. Он говорил о жаркой и горячей ссоре в цитаделях. Как и ссора, вода с неба этого круга имела неприятное свойство раскалённого и тягучего стекла. Завораживающее, возбуждающее, захватывающее дух зрелище, полное ожидания, страха или, напротив, воодушевления, но и весьма опасное, болезненное, если рискнуть коснуться его не подготовившись.       Этот феномен имел своё название — «Инфернальный Янтарь». Радоваться этому явлению могли лишь те, кто был рождён в огне, или те, кто умел работать с огнём, горячими веществами и металлами. К примеру, мастера собирали эти жемчужины, не теряя ни секунды, после чего использовали их, выполняя с большим трепетом стеклянные изделия, отражающие красоту их греха. Ведь только в такие моменты их повелитель возвращался.       Именно в такой день над «Оазисом» облака сгустились, и инфернальный янтарь стал сыпаться ещё сильнее.       Прибытие посла от Зависти ощущалось не как визит, а как проникновение. Его не сопровождала пышная свита или шумная карета. Он появился почти бесшумно — высокий, худой демон в тёмных, облегающих одеждах, почти чёрного цвета с пятнистым в паре мест узором, с лицом, скрытым глубоким капюшоном. Но когда он сбросил его для формального представления, стало ясно: это была не самостоятельная личность. Это была марионетка в фарфоровой маске комедии с золотистыми обводками и точками под глазами. Существо, выточенное по образу и подобию своего господина, Демиурга.       Его черты были искажённым, взрослым отражением мальчишеских черт оверлорда. Те же пропорции маски, острые скулы, разрез губ. Но оно было цельным, без раздвоения, и на нём не было и тени детской непосредственности. Была лишь холодная, хищная пустота и глаза цвета тусклой жести, которые сразу же начали сканировать окружающее с жадным, сравнивающим взглядом.       И имя его — Эхо.       Иван, помня наставления, с самого начала занял новую позицию. Он не просто следовал за Мори на почтительном расстоянии. Он был немного ближе. Не настолько, чтобы нарушать субординацию, но достаточно, чтобы его присутствие ощущалось как нечто постоянное и значимое рядом с хозяином.       Когда Мори показывал Эхо фрески в главном зале, Иван стоял чуть позади и сбоку, его взгляд был направлен то на гостя, то на Мори. Выражение лица — тихое, сосредоточенное, полное внимательности, словно он ждал не приказа, а чего-то иного — взгляда, жеста, намёка.       Именно в этот момент из тени колонны вышла Лига. Посол Уныния, казалось, просто бродила без цели, её блокнот был прижат к груди. Но её пепельные глаза мгновенно зафиксировались на паре «Мори — Иван». Она остановилась, наблюдая.       Иван, не оборачиваясь, почувствовал её взгляд на своей спине. Это был его сигнал — те самые холодные мурашки, как тогда в её покоях.       Когда Эхо с холодным презрением осмотрел фрески и заметил:       — У лорда Шеразада в личных покоях есть мозаика из плачущих самоцветов. Гораздо… выразительнее.       Мори собирался парировать. Но Иван, сделав едва заметный шаг вперёд, тихо, почти шёпотом, будто делясь личным наблюдением, сказал:       — Но здесь свет падает иначе. Он не плачет. Он… мерцает. Как те капли дождя за окном при падении. Как воспоминание.       Он сказал это не Эхо, а Мори, слегка повернув к нему голову. Его белые глаза на миг встретились с медными, и в них была не робость слуги, а что-то вроде… соучастия в оценке.       Мори, слегка удивлённый такой неожиданной близостью, но мгновенно сориентировавшись, кивнул, принимая это «соучастие».       — Верно. Здесь акцент на игре света, а не на материале.       Эхо нахмурился. Его интерес, который до этого скользил по поверхности, заострился. Он увидел не просто марионетку скорпиона, шастающую за ними по пятам и делающую замечания. Он увидел особые отношения. Слуга, который позволяет себе высказывать эстетические суждения без позволения? И которого хозяин слушает, глядя в глаза? Очень интересно.       А взгляд Лиги сзади стал пристальнее. Она не улыбалась. Но её пальцы слегка постукивали по обложке блокнота в ожидании продолжения интересной истории близости и взглядов.       Дальше Иван действовал по наитию, но в рамках своей «роли», как он понял указания хозяина обители. Когда Мори предлагал Эхо выбрать покои, Иван, вместо того чтобы молча ждать, мягко указал на одну из дверей:       — В восточном крыле тише. И вид на внутренний сад с каменным папоротником. Он… успокаивает.       Опять — не приказ, не просьба. Информация, поданная как нечто само собой разумеющееся между ними. Мори лишь подтвердил кивком, добавив, что по ночам на папоротнике зажигаются маленькие кристаллы, словно роса.       Эхо следил за этим молча. Его жестяные глаза уже не смотрели на вещи, а метались между Мори и Иваном, будто пытаясь оценить природу этой связи, не понимая, не усваивая реальность отношений, что были как качели интереса.       Для Зависти самое сладкое — не просто обладать, а отнять то, что ценно для другого. И здесь явно было что-то, что ценил Мори. Что-то нематериальное, но такое заметное, что заставляло сжимать губы от уязвимости и досады.       Когда экскурсия закончилась и Эхо, без каких-либо символов и знаков, удалился в свои покои, явно обдумывая увиденное, Мори и Иван на мгновение остались в коридоре. Рядом, прислонившись к стене, стояла Лига. Она смотрела на них, и в её обычно пустых глазах было нечто, похожее на одобрение или, по крайней мере, на удовлетворённый интерес.       — Интересная динамика, — произнесла она своим ровным, безжизненным голосом. — Слуга, который… дополняет. Почти как тень, которая иногда говорит. Нечастое явление.       Заметив, что на неё смотрит Сирена, она повернулась и ушла, но её слова повисли в воздухе, тяжёлые и многозначительные.       Как только они остались одни, Мори быстро увлёк Ивана в пустой подсобный зал, схватив за рукав.       — Ты… переиграл, — сказал он тихо, но без гнева. Скорее с удивлением, что авантюра удалась. — Но, возможно, именно так и нужно было. Эхо заметил, даже как-то замялся. А Лига — тем более заметила. Ты закрепил в их головах нужную картину. Но теперь… — он взглянул на дверь, за которой скрылся посол Зависти, — …теперь Демиург через своего Эхо будет видеть в тебе не просто слугу. Он будет видеть в тебе мою вещь, которой я дорожу особым образом. И для Зависти это как красная тряпка. Будь готов. Его досада со временем перерастёт в интерес, и не абстрактный. Он будет целенаправленным. Он захочет проверить, насколько ты ценен. И, возможно, попытается эту ценность… присвоить.       Иван кивнул, понимая. Он добился того, чего от него ждали, — привлёк нужное внимание. Но теперь это самое внимание стало мишенью на его спине. Теперь надо продолжать наблюдения и переходить к активным действиям, после которых ожидаются последствия. Предстояло не просто играть роль, но и удерживать интерес, который он же и спровоцировал.       Иван взглянул на Мори и увидел в его глазах не упрёк, а сложную смесь тревоги и… чего-то, что могло быть уважением. Это придавало сил. Они были в этой лодке вместе. И если уж играть, то играть до конца. Даже если конец этот мог оказаться очень интимным или очень страшным.       За окнами всё ещё сыпался инфернальный янтарь, окрашивая мир в тёплые, опасные тона. Где-то в своих покоях Эхо уже обдумывал увиденное, Лига делала новые наброски, а Грамм с Кальком ждали своего часа. Игра только начинала набирать обороты, и Иван чувствовал, как с каждым шагом вязнет в ней всё глубже. Но отступать было некуда.