"У меня нет хозяина"

      Настал тот самый час, когда небо обрело нежный тон, который бывает лишь в этот период цикла. В Сладострастии нельзя было точно определить, какой сейчас сезон, как на родине Ивана. Нельзя было понять — лето, весна, зима или осень. Местные ориентировались по календарям и цвету неба.       Фестиваль «Либертин» начинался в вечер, не похожий на другие. Небо становилось яснее, обретая переливы сияния — нежного, розового, струящегося, полного заботы и свежести, словно лепестки роз или воздушный поцелуй.       На границе круга этот праздник обретал совсем иной смысл. Там, в укромных уголках, демоны предавались связи, наслаждаясь плотью и стонами других. Жадно поглощая одного за другим, не взирая на пол, вид, внешность, запивая нектаром своего круга с телесными жидкостями партнёра, вдыхая в алой комнате чужие феромоны. Пока одни отдавались всем и каждому, другие были на виду у ликующей толпы.       Процессия Оверлордов к их ложам на главной площади Сладострастия была зрелищем, от которого замирала кровь. Они шли, окружённые ореолом своей сущности, и толпа расступалась перед ними в немом, трепетном ужасе и обожании.       Мори шёл впереди с кубком, из которого поднимался красный дым — символ внутреннего огня, страсти и желания. Скорпион, безупречный проводник в этом параде титанов, держал спину напряжённой струной. Это был его выход на самую опасную сцену.       Пока Мори был на виду, Иван, слившись с группой других слуг, наблюдал, как они удаляются. Воздух звенел от их присутствия даже на расстоянии.       Мори опустил кубок, и двое малышей — суккуб и инкуб — подожгли факела, перенеся пламя к фонарям. Этот огонь переходил к смелым парам, которые намеренно и осознанно создали семью в этом мире для продолжения крепких уз. Молодые, ещё не обручённые партнёры тоже подходили со своими фонарями за этим огоньком любви, желая, чтобы их будущее было озарено тем самым пламенем — с желанием остаться рядом до конца.       И вот, когда они скрылись из виду Ивана за дымом, к нему бесшумно приблизилась Сирена. Её хитиновые лапы не издавали звука на камне.       — Хозяин распорядился, — её мелодичный голос был тихим и безэмоциональным. — Формальная часть для тебя окончена. Улицы фестиваля. Ты можешь идти. Со мной.       Иван взглянул на неё, затем в сторону, где скрылась процессия. Разрешение прогуляться на таком адском празднике казалось и наградой, и новой, странной ловушкой. Но слова Мори были ясны: «Отдохни. Убедись, что мир за стенами всё ещё существует. Но будь настороже». Это было доверие. Или проверка?       Они вышли через чёрный ход, и мир перевернулся.       Если «Оазис» был тонко настроенным инструментом по обслуживанию пороков, то улицы Сладострастия во время «Либертина» были их диким, необузданным воплощением. Воздух дрожал от гула тысяч голосов, музыки, доносившейся одновременно отовсюду — томной, ритмичной, неистовой. Повсюду горели костры и фонари с тем самым огнём, который быстро распространился, отбрасывая безумные тени на стены, расписанные фресками, что, казалось, двигались в такт всеобщему безумию.       Площади и улицы превратились в бесконечную ярмарку пороков. На одних торговали диковинными яствами и напитками, от которых кружилась голова с одного запаха. На других — экзотическими веществами в дымящихся кальянах. На третьих — живым товаром, но не в цепях, а в соблазнительных позах, предлагающих себя в качестве временного развлечения. Везде царила атмосфера нарочитого, театрального, вседозволенного разгула.       Иван шёл за Сиреной, чувствуя себя призраком. Его бледность и белые глаза, обычно такие кричащие в «Оазисе», здесь терялись в калейдоскопе уродств и красот. Демоны всех мастей, грешники, одержимые страстями, просто любопытные твари — всё смешалось в едином, бурлящем котле. Кто-то смеялся до слёз, кто-то плакал от насильственного восторга, кто-то предавался страсти прямо в тени арки, нисколько не стесняясь. Показалось, пока он шёл, кто-то успел тронуть его там, где в здравом уме не тронули бы, по крайней мере в публичном месте. Хотя это Даантра, мир пороков, и сомневаться в подобном, пожалуй, глупо.       Сирена шла бесстрастно, её хитин отражал безумные огни. Она была его щитом. Один её взгляд заставлял самых пьяных отшатнуться.       Иван смотрел на всё это, и внутри него боролись два чувства. Первое — леденящий ужас и стыд от образов, что мелькали вокруг. Это был ад в его самом чистом, неприкрытом виде. Хаос, пожирающий сам себя в поисках новых ощущений. Здесь не было правил Мори, не было стандарта и логики. Здесь была только ненасытная, всепоглощающая жажда и похотливые желания.       Но было и второе чувство… странное, почти крамольное облегчение. Потому что здесь, в этой безумной толпе, он был никем. Один из многих. Простая точка в орнаменте всеобщего безумия. Его не оценивали открыто, не сканировали, не дегустировали. Здесь он был свободен от пристального внимания Оверлордов и послов. Свобода эта была призрачной и опасной, но она была.       Они прошли мимо площади, где на временной сцене разыгрывали какую-то похабную пьесу, и зрители визжали от восторга. Похожа была на ту легенду о разделении существа, что любило себя и других, на двоих. Сначала между ними бушевала страсть, но после они разошлись. Тихая половина заперлась за вуалью, а бурная, от которой больше всего ликовала публика, в жёстком ритме пела о жажде секса, осмеивая тихоню.       Иван лишь напрягся, глядя на это: было уж слишком наигранно, что ли. Потому он просто пошёл дальше — мимо алхимика, продававшего зелья, по его словам меняющие облик на час; мимо группы демонов, игравших в кости на вещи, и речь шла не только об украшениях, но и о рабах.       Иван вдруг осознал, что Мори не просто дал ему передышку. Он показал ему альтернативу. Мир без «Оазиса». Мир без контроля, без якоря. И этот мир был в тысячу раз страшнее, чем даже самая напряжённая игра с Оверлордами под крышей трактира. Именно в пору праздника — полного раскрепощения.       «Вот что он защищает», — подумал Иван, глядя на искажённое наслаждением лицо какого-то зверолюда.       Не просто бизнес. Порядок. Островок смысла в этом море бессмысленной жажды. По крайней мере, так думал он.       Сирена остановилась у лотка с простыми фруктами. Она купила два и молча протянула один Ивану. Жест был настолько неожиданным, что он взял его автоматически, неловко покрутив в руках, осматривая и невольно вспомнив Бабилуса. Фрукт был твёрдым, прохладным. Настоящим.       — Хозяин сказал: «Пусть увидит, от чего мы его прячем», — тихо произнесла Сирена, откусывая от своего фрукта. Её бесстрастное лицо было повёрнуто к толпе.       Иван смотрел на фрукт в своей руке, затем на безумный карнавал вокруг. И его охватила не благодарность, а что-то большее. Глубокое, болезненное понимание. Мори не просто использовал его. Мори берёг его. От этого. Даже если способом бережи были ошейник, подвал, ворота, за которыми скрывались обучение и смертельно опасные интриги. Это всё равно было спасением. Это вызвало лёгкую усмешку, почти улыбку, что заставило Сирену заострить внимание на нём.       Парень откусил от фрукта. Сок был кисло-сладким, простым и ясным, похожим на апельсин или лимон. Контраст с окружающей вакханалией был оглушительным.       — Пора возвращаться, — сказала Сирена, покончив со своим фруктом. — Представление на площади скоро начнётся. Хозяин может нуждаться в нашей помощи.       Иван кивнул. Прогулка окончена. Внезапный урок усвоен. Он повернулся спиной к хаосу фестиваля и пошёл за Сиреной обратно к «Оазису», к своему якорю, к своей сложной, опасной, но единственно возможной в этом аду реальности. С новым знанием, за которое не знал, благодарить или проклинать. Но с твёрдой решимостью: что бы ни случилось, его место сейчас было там, за стенами «Оазиса», рядом со скорпионом, который, вопреки всему, сделал этот адский камень своим домом и предложил его разделить.

***

      Ткань, накинутая на голову, скрывала бледность кожи и чёрные волосы. Даже белые глаза терялись в глубокой тени капюшона, без очков. Иван двигался в потоке празднующих, стараясь быть частью безликой массы. Сирена шла чуть впереди, её хитиновый силуэт растворялся в мелькании демонических тел и причудливых костюмов.       Но он забыл одну вещь: в аду обоняние часто тоньше зрения. И есть запахи, которые не скрыть тканью или благовониями.       Те, кто хоть раз вкусил его, с трудом забывают о нём. Для кого-то этот запах может быть обычным, неважным. А для кого-то становится капелькой зависимости. И горе тому, кто стал этим наркотиком.       Для Грота его «наркотиком» был не образ, а память. Память о первой добыче, ускользнувшей из лап. Память об унижении. Память о запахе — запахе страха, смешанного с чужеродной, «поверхностной» чистотой, который он вдохнул тогда, в Лимбо. Этот запах врезался в его сознание глубже любого зрительного образа.       И когда Иван проходил мимо лотка с жареным мясом странных существ, стоявший в тени арки Грот замер. Его притуплённые алкоголем и злобой ноздри дрогнули. Он втянул воздух. И сквозь чад костров, пряные ароматы еды, запах пота и страсти — он уловил его. Тонкую, едва уловимую нить. Его тусклые глаза снова загорелись лихорадочным блеском. Он отшвырнул пустую кружку и, как гончая, повёл носом по воздуху, отсекая все другие запахи. Его банду давно арестовали легионеры за попытку ограбить караван и по подозрению в учинении всех беспорядков на границе. Теперь он был один. Но одержимость не ушла — лишь усилилась, а теперь и сконцентрировалась. Он начал медленно, неотступно продвигаться сквозь толпу, ведомый одним лишь запахом своей навязчивой идеи из памяти.       Для Царна наркотиком была месть, а её запах — запах потери. Унизительной потери выгоды и статуса. Он не искал Ивана по обонянию. Пока его группа отдыхала, отмечая праздник, он искал слабые места. Его зелёные, хищные глаза сканировали толпу с балкона, выискивая несоответствия: демона, который нервничает; слугу, который слишком старается быть невидимкой. И когда его взгляд скользнул по паре — безликому человеку в капюшоне и опасной, но отстранённой служанке-богомолу — его инстинкт добытчика сработал. Слишком правильная осанка у того, в капюшоне. Слишком… нездешняя. Царн усмехнулся, обнажив клыки. Он не знал наверняка, но подозрение было сильным. А для него этого было достаточно, чтобы начать игру. Интуиция ещё ни разу его не подвела. Он не стал бросаться в погоню. Он ушёл в тень, выжидая момента, слабины, ошибки и шага временных партнёров. Его план продажи информации Люцифере был хорош, выставление Грота пушечным мясом на публике — тоже, но ничто не сравнится со сладостью личного отмщения. Возможно, удастся и то, и другое.       А ещё выше, с балкона одной из элитных гостиниц, выходящей на главную улицу, за празднеством наблюдали двое.       Аракс, командор легиона, стоял, скрестив руки. Его алые доспехи были сняты, на нём был простой, но качественный плащ. Он наблюдал за порядком — вернее, за контролируемым хаосом, — но не вмешивался, ибо за это в ответе стража Сладострастия, а не он. Привычка и долг службы брали своё. Его чёрные глаза, блуждая по толпе, на мгновение зацепились за знакомую, скрытую фигуру. Он узнал походку. Ту самую, испуганную, но упрямую походку существа, которое он держал за плечи в переулке. Его лицо осталось каменным, но бровь чуть приподнялась, а в груди лава забурлила — чешуя стала светлеть.       «Что он делает здесь, без охраны? Где его скорпион?» — мысль была быстрее осознания. Но после внутренней встряски он вернул свой ум в нужное русло. Его «приманка» на свободе, гуляет среди толпы — это риск для плана. Но после внутри кольнуло что-то другое, острое и раздражающее — беспокойство. Он видел, как на него смотрят другие, видел, как в толпе шевельнулась тень Грота, улавливая след. Аракс нахмурился. Его рука непроизвольно легла на рукоять меча. Но её остановила изящная рука.       — Пока нет. Ты же обещал провести время только со мной, после моего рассказа.       Рядом с ним, облокотившись на перила, Люцифера играла розовой прядью волос. Её змеиные глаза сияли азартом охоты.       — Братец, посмотри-ка туда, — прошипела она сладко. — Интересная парочка. Не правда ли? Страшная служанка и… Ох, кто это под капюшоном? Та самая бледная диковинка? Правда же. Как мило, её выпустили погулять. Как котёнка на поводке.       — Это не твоё дело, Люци, — буркнул Аракс, не отводя взгляда. Хотя от этих слов язык вяз. Он понимал, во что ввязалась его сестра.       — О, всё же интересно, не важно — моё дело или нет, — возразила она с каким-то ехидством, без обиды. — И сейчас мне интересно. Посмотри, как их уже выслеживают. Этот грубый орк… как и ожидалось от кучки плоти. О, кажется, тот ящер тоже тут как тут. Всё спихнул на нас. Ну не молодец ли? Такой смешной. Правда, дорогая? — сказала она веселее, обращаясь к своей спутнице, что несла им на подносе напитки. — Бедняжка. Ей бы не помешала более… надёжная защита. Та, что может предложить покровительство пятого круга или третьего.       В её глазах мелькнул расчётливый, хищный блеск. Забрать диковинку сейчас, в суматохе, пока Мори занят Оверлордами… Идея была соблазнительной. Не для того, чтобы вернуть Царну. Зачем? У них договор, но такой ненадёжный. Диковинка или шкура — странное сравнение. Любой сделает выбор в свою пользу. И она выберет свою коллекцию — и чтобы досадить братцу, который относился к ней так несправедливо. Она ловила себя на мысли:       «Достаточно одного быстрого движения, пока служанка отвлечена… или пока тот орк устроит сцену…» — её пальцы постукивали по перилам в такт далёкой музыке, выверяя ритм возможного вмешательства.       Иван, ничего не подозревая, шёл за Сиреной, чувствуя лишь общий гнёт чужого веселья. Он не видел горящих взглядов, устремлённых на него со всех сторон. Не видел, как Грот, продираясь сквозь толпу, становится всё ближе, его дыхание уже учащённое от предвкушения. Не видел, как Царн маневрирует, чтобы оказаться у него на пути. Не видел, как с балкона за ним следят два могущественных существа, каждое со своими планами и мыслями. А на стене гостиницы распустились странные бутоны неоново-фиолетового цвета.       Он просто шёл, держа в руке семя фрукта, с новым пониманием ценности стен «Оазиса» и с твёрдым намерением вернуться за них. Не зная, что дорога назад уже перекрыта охотниками, для которых он давно перестал быть просто человеком, а стал навязчивой идеей, разменной монетой, трофеем или аномальной спорой.       И все их пути сейчас имели одну точку пересечения — и это был он.