"У меня нет хозяина"

      Внутри «Оазиса» царила лихорадочная, но бесшумная активность. Слуги, будто муравьи, готовили покои: меняли постельное бельё, наполняли курильницы свежими благовониями, расставляли в вазы ночные цветы, которые распускались с наступлением сумерек и источали дурманящий, расслабляющий аромат. Воздух гудел от приглушённого напряжения.       По возвращении Мори — пока Оверлорды проводили время на празднике — скорпион выслушал сжатый, но ёмкий отчёт Сирены о встрече с культиватором. Его лицо не изменилось, лишь зрачки сузились до тонких щелочек.       — Прорастают, значит, — произнёс он тихо, больше для себя. — Это неприятно… Говоришь, они не охотятся. Они колонизируют. — Он взглянул на Ивана, стоящего рядом. — Их интерес к тебе уже перестал быть гипотезой. Это скорее диагноз. Угроза биологическому балансу. Новый вид ресурса.       — Что мы будем делать? — спросил Иван, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Мысль о том, что стены могут в любой момент ожить и прорасти щупальцами растительных гуманоидных форм, была особенно кошмарной. Раньше опасность несли демоны, а теперь, казалось, сама природа взбунтовалась против его существования и послала по его душу эти ходячие споровые мешки.       — Ничего, — холодно ответил Мори. — Пока они наблюдают — мы наблюдаем. Их метод — терпение. Наш метод — тоже. Любое наше агрессивное действие против них будет воспринято как подтверждение твоей «опасности» и заставит их перейти к «ликвидации». Мы должны казаться нейтральным субстратом. Питательной средой, в которой ты — просто безобидный симбионт, не несущий угрозы.       Он подошёл к стеллажу и достал карты водопроводных и вентиляционных шахт «Оазиса», набросанные им же после разговоров с Иваном о сере и фильтрации.       — Сирена, — бросил он, не оборачиваясь. — Двойной обход. Особое внимание сырым местам, трещинам, фундаменту, старым трубам. Ищи не врагов. Ищи… грибницу. Следы несанкционированного озеленения.       Сирена молча кивнула и растворилась в тени.       — А ты, — Мори повернулся к Ивану, — не думай про них. Сейчас твоя главная задача — вечерний приём. Оверлорды вернутся переполненные впечатлениями: одни — довольные, другие — раздражённые, третьи — соскучившиеся по своему комфорту. Каждому нужно будет подать именно то, что он хочет, даже если он сам этого не знает. Твоя роль — быть безупречным слугой. Но помни о нашей игре. Для Мориэры ты — слабость, которую она проверяет. Для Эхо — предмет. Для Лиги…       — …для Лиги я — главный герой её молчаливого романа в отдалении от вас, — закончил за него Иван, уставший от напоминаний. Но с другой стороны, он понимал, почему тот твердил это неоднократно: вся роль в этой игре на их островке порядка держалась на его импровизации и несгибаемости Мори.       — Именно. — Скорпион даже не разозлился. — Играй соответственно. Но не переигрывай.       В этот момент снаружи донёсся первый гул — предвестник возвращения процессии. Гул голосов, смеха, тяжёлых шагов и звона украшений. Праздник на площади заканчивался. Административная часть фестиваля возвращалась в лоно «Оазиса».       Мори выпрямился, его лицо снова стало гладкой, непроницаемой маской гостеприимного хозяина. Он бросил на Ивана последний оценивающий взгляд, поправил манжеты и направился к главному входу.       Иван сделал глубокий вдох, сглатывая ком страха, поправил очки на переносице и последовал за ним, занимая своё положенное место в тени колоннады. В ушах ещё звенели слова о культиваторах, но разум уже переключался на бесконечно сложную задачу этого вечера.       Оверлорды входили один за другим, и атмосфера в зале менялась с каждым новым гостем.       Альбеда вошла, словно плывя; её взгляд был томным и удовлетворённым, как у кошки, съевшей канарейку и наблюдающей за суетой в птичнике. Она насладилась зрелищем, и это ощущалось окружающими через воздух, вызывая рябь на коже.       Гарганту ввалился тяжёлыми шагами, от него пахло дымом и чужой кровью. Он был раздражён, но не яростен — скорее, скучающе-агрессивен, как хищник после сытой трапезы. За ним следовала супруга, наблюдающая, но не касающаяся повелителя Отриц на публике.       Бабилус шумно обсуждал со своими головами достоинства и недостатки уличной еды, явно планируя заказать на ужин нечто экстраординарное. Мелькнули даже мысли о том, чтобы заказать в «Оазисе» то же самое, что он ел там, на рынке фестиваля: тот десерт, жареное мясо, а может, то пенистое пиво с лавки старика. В жизни полно удовольствий, но не каждое западает в сердце.       Айда вошла молча; её глаза тут же задвигались по окружению, высчитывая ущерб, который наносят возвращение всех — от подтёков от жала до пятен от вина, которые Бабилус пронёс на ковре.       Демиург скользнул внутрь, как тень; его поза выдавала недовольство — вероятно, он встретил что-то интересное на празднике, но оно так быстро проскользнуло мимо. Проходя мимо, глаза маски снова устремились на Мори и Ивана. Эти двое не исчезали с его глаз, и вот только сейчас в воздухе между ними чувствовалось что-то странное. Не получалось понять, что именно, но как же было завидно смотреть, как расстояние между ними стало меньше. Не расположение — астральное сближение. Такого Демиург ещё не видел.       Зэзил вошёл с видом человека, вынужденного вернуться в общежитие после посещения Лувра — с холодным, критическим пренебрежением ко всему вокруг. Вместе с Дирлом они прошли в отведённые комнаты, не бросив ни на кого взгляда.       Соль будто призрак — просто оказался в кресле в холле, как будто никогда и не уходил; его апатия была всепоглощающей. Он лежал, окружённый аурой покоя, но казалось, что из-под полуприкрытых век он смотрел на всех.

***

      Оверлорды расположились в главном зале, который за день превратился в нечто среднее между салоном, тронным залом, частным клубом и столовой. Они не сидели за общим столом — это было бы слишком по-человечески, слишком просто. Каждый занял свою нишу, создав свой круг, зону комфорта для себя и дискомфорта для других.       Разговор начался не сразу. Сначала шло молчаливое потребление: Бабилус пробовал принесённые закуски, Айда изучала счёт, пригубив напиток, Альбеда наслаждалась вниманием нескольких специально приглашённых на вечер «украшений». Тишина в этом обществе была такой же формой коммуникации, и её нарушил тот, для кого тишина была личным оскорблением, вызывая раздражение.       Гарганту, отхлебнув из массивного кубка, громыхнул им по столику.       — Зрелище — как всегда, пёстрое и шумное. Но предсказуемое. Слишком много вульгарного и противно изнеженных взглядов. Этого недостаточно… Где хруст костей? Где жар и жажда победы? Твои челядь размякли, Альбеда. Не то, что у него. Огонь — и в глазах, и в теле.       Альбеда, не поворачивая головы, улыбнулась, словно услышала комплимент.       — Милый Гарганту, хруст костей — это так… одноразово. А нежный, томный взгляд, правильно направленный, может мучить вечность. Это искусство тонкой настройки. Твои буйные бычки на арене сегодня, кстати, были весьма… выразительны в своей агонии. Прекрасный контраст для основного действа. И вкуса. Я права, Бабилус?       Бабилус, жуя что-то хрустящее, обратился ко всем трём своим головам сразу:       — М-м-м… Можем сказать одно. А вы пробовали жареные сердечные стручки с плачущего кактуса? Подавали у павильона «Солт-Диш». Истекающий сок… м-м… с нотками горького отчаяния и каплей мёда из ульев Дикого Роя. Гениально просто! Надо будет переманить повара.       Айда тут же отреагировала, даже не взглянув на него, глядя в цифры:       — Его контракт обойдётся в семь сотен в год, плюс бонусы за эксклюзивность. Нерентабельно, если не поставить процесс на поток и не продавать франшизу.       Эта информация заставила трёхголового гурмана поперхнуться. Уж что, а такие вопросы оспаривать с Айдой — дело гиблое, и это знали все семеро владык.       Зэзил, сидевший с идеально прямой спиной и попивавший чёрный чай, позволил себе тонкую, ледяную улыбку. Тихий стук металла по столу и режущие воздух слова леди-сколопендры были так очаровательны — и, как она сказала, «игра не стоит свеч».       — Разговор о покупке людей… Как вульгарно. Настоящая ценность — в неподкупности. В безупречности, которую нельзя ни воспроизвести, ни попробовать. Как, например, эта ваза. — Он указал взглядом на антикварный сосуд в нише. — Её линии безупречны. Но тот, кто её поставил, не учёл, как свет от камина падает на левый бок, создавая иллюзию трещины. Непростительная оплошность.       Все, включая Мори, стоявшего у двери, знали, что «трещины» нет. Это был выстрел в сторону хозяина. Проверка.       Мори не дрогнул. Он слегка склонил голову.       — Ваша проницательность, как всегда, поражает, ваша светлость. Этот эффект — не оплошность, а намёк. Намёк на мимолётность совершенства даже в самом безупречном творении. Чтобы ценить момент его созерцания.       Зэзил замер. Его гордыня была одновременно затронута — его «проницательность» признали — и уколота, ведь его поправили, да ещё и с намёком на философию. Он промолчал, что было хуже любого ответа.       Демиург, всё это время наблюдавший из своей тени, наконец вышел к столу с кувшином сока и башенкой десертов. Его голос был похож на шорох шёлка по стеклу с лёгким звоном бубенчика:       — Интересно… а что ценнее? Безупречная ваза… или слуга, который умеет так красиво объяснять её недостатки? Одним можно любоваться. Другого… можно заставить говорить что угодно. Для кого-то. Но что насчёт белого облачка, парящего со стороны в сторону, не давая намёка на присутствие, но оставляя за собой приятные следы?       Его взгляд скользнул с Мори на Ивана, который в этот момент поправлял дрова в камине. Намёк был прозрачен: слуга — часть имущества. Ценное имущество.       Мориэра сладко улыбнулась, подняв свой бокал.       — О, Демиург, вечно ты жаждешь того, на что смотрят другие. Но иногда самое интересное — не то, что говорят, а то, о чём молчат. Или то, что дрожит в тени, стараясь не уронить полено.       Она бросила быстрый, острый взгляд на Ивана, который едва не выронил кочергу от её слов. Её «невидимая сила» слегка качнула воздух вокруг него, заставив сделать лишнее движение. Не сбила. Просто подтолкнула. Маленькую трещинку в идеальном исполнении.       Соль вздохнул. Глубоко, протяжно, как будто вся эта беседа отнимала у него последние силы. Приоткрыв томные глаза, он окинул окружение, расположившись в большом кресле, наполненном подушками.       — Слова, слова… Всё это уже было. Вазы, слуги, намёки… И что? Одно и то же год за годом… день за днём… Скука. Одна великая, всепоглощающая скука.       Он закрыл глаза, будто засыпая на ходу. Лига, его посол, сидевшая у его ног с блокнотом, подняла на мгновение голову. Её пепельные глаза встретились со взглядом Ивана, который быстро отвёл свои. Она ничего не сказала. Просто сделала быстрый набросок в блокноте — скорее всего, той самой сцены: напряжённого слуги, уставшего оверлорда и тяжёлых взглядов, витающих в воздухе.       Альбеда засмеялась — лёгким, серебристым смехом, нарушив натянутую паузу.       — Какие вы все сегодня… глубокомысленные. Или просто устали от простых удовольствий? Может, стоит внести немного… ясности? — Её взгляд скользнул по залу и остановился на Иване. — Вот, к примеру, этот юноша. Бледный, тихий. Как чистый лист. Но сколько уже на него сегодня посмотрели, его оценивали, ему… завидовали. Он уже стал маленьким центром нашего вечера, сам того не ведая. Разве это не восхитительно? Как легко зажечь искру интереса даже в самом невзрачном уголке.       Она поймала все нити разговора и связала их в один узел — вокруг Ивана.       — Мальчик… — Её голос полился тёплой, тягучей патокой. — Может, ты сделаешь для меня кое-что?       После этих слов в теле Ивана пробежала волна мурашек, и оно застыло. В глазах поплыло. Появилось лёгкое, почти приятное расслабление в затылке, как после глотка тёплого вина или первого вдоха наркотического пара. Страх переставал быть поводом для действия. Окутывало утомление, глубокая, тёплая апатия. Мысли текли медленно, как патока. Сопротивление таяло. Забылось всё, что он делал до этого. В голове осталось только одно…       «Что это… так легко… никогда себя так не чувствовал… так спокойно… Кто там? Мори? Что… что он говорит? А должен ли я вообще слушать?»       Медленно поднимаясь, Иван повернулся к Оверлордам — точнее, к Альбеде. Демоница с рогатой короной взглянула на него, и их глаза встретились. На её лице расцвела приятная улыбка, от которой сердце Ивана замерло, вызывая желание увидеть её снова. Но этому начали мешать картинки — мимолётные, обжигающие образы. Самое постыдное, самое сокровенное, самое запретное желание, которое он когда-либо прятал.       Мори, не меняя выражения лица, следил и видел, как белые глаза заволакивает пеленой галлюцинаций. Он уже хотел предложить Альбеде альтернативу этому развлечению, но увидел то, чего не ожидал. Демоница перестала улыбаться и пристально смотрела на Ивана. Парнишка проморгался, глянул на неё — и резко опустил глаза. Исподлобья посмотрел на Мори.       Скорпион, не теряя времени, сделал едва заметный жест пальцем. Приказ: «Уйди! Сейчас! Живо!»       Иван, борясь с желанием броситься бегом, совершил безупречный поклон и бесшумно вышел из зала. В подсобке он перевёл дыхание, чувствуя, как реальность медленно возвращается в свои права. За спиной остался гул возобновившейся беседы — теперь уже откровенно о нём.

***

      Новая беседа не была просто светской болтовнёй. Это была разведка боем, демонстрация когтей и проверка границ. Каждый Оверлорд через слова о вазах, слугах и скуке на самом деле говорил о власти и своих аппетитах. А Иван, сам того не желая, стал живым воплощением этого напряжённого поля и жертвой кукловода-эмпата. Мори стоял в центре этого поля, парируя удары, сглаживая углы, пытаясь удержать хрупкий баланс, в котором его слуга был и слабостью, и козырем, и самой большой ставкой в игре — правила которой писались семью капризными и всемогущими авторами одновременно. И где одним неверным словом можно было проиграть всё.       Уход Ивана не снял напряжения, а лишь сменил его фокус. Теперь мишенью для прицельного, любопытного, а подчас и ядовитого внимания стал сам Мори.       Бабилус, закончив разбирать новый десерт на молекулы вкуса, начал:       — Интересный у вас слуга, хозяин Мори. С пресной внешностью, но… с внутренним напряжением. Как хороший соус, который сам по себе ничего, но раскрывает вкус основного блюда. Скажите, вы его сами… воспитывали? Или это уже готовый продукт, купленный у кого? В последнем случае — где вы нашли поставщика? Мне для моей коллекции…       Мори ответил, не моргнув и глазом:       — Он был приобретён как сырой материал, ваша светлость. Но потенциал раскрывается только в правильной среде. «Оазис» и предоставляет такую среду. Воспитание — это непрерывный процесс. Как и удержание баланса в сложном блюде.       Айда тут же подхватила:       — Процесс воспитания требует ресурсов. Обучение, содержание, защита… А что на выходе? Он приносит доход? Окупает себя? Или он — статья имиджевых расходов, как эта ваза? — она кивнула в сторону предмета спора с Зэзилом.       — Он обеспечивает уникальный сервис, — парировал Мори. — Умение быть незаметным, но незаменимым. В заведении такого уровня это — критически важный актив. Его стоимость измеряется не в монетах за день, а в удовлетворённости гостей высочайшего ранга. Что, как вы знаете, может конвертироваться в куда более весомые… дивиденды.       Он говорил на языке, который Айда понимала: инвестиции, активы, дивиденды. Она промолчала, мысленно пересчитывая возможную выгоду от благосклонности Оверлордов.       Зэзил не удержался:       — Уникальный сервис… Возможно. Но я сомневаюсь в безупречности выбора. Его бледность, этот аксессуар на лице… это не недостаток вкуса, как я сперва подумал. Это вызов вкусу. Сознательный диссонанс. Рискованно. Один неверный шаг — и диссонанс превращается в какофонию, а вы, хозяин, — в посмешище для тех, кто понимает в истинной гармонии.       Это была уже прямая атака на компетентность Мори. Гордыня Оверлорда была уязвлена тем, что его эстетическую критику не просто отклонили, а переиграли.       Мори слегка склонил голову, принимая удар.       — Риск — неотъемлемая часть искусства, ваша светлость. Как и в вашей собственной… политике. Иногда нужно бросить вызов ожиданиям, чтобы создать нечто запоминающееся. Какофония или гармония — это вопрос восприятия. И, судя по вниманию, которое он привлекает, он воспринимается. Что в нашем деле уже половина успеха.       Скорпион парировал, сравнив его с политикой Зэзила — тонкий и опасный комплимент, который невозможно было оспорить, не признав свою уязвимость.       Демиург прошипел из своей тени; его раздвоенный голос звучал как два шёпота:       — Внимание… да, внимание он привлекает. Странно много внимания для слуги. Почему, интересно? Может, в нём есть что-то… что хозяин не афиширует? Какая-то особая… ценность, не очевидная глазу? Или всё уже на виду, но этого не видят? Или не хотят заметить? Или сам хозяин не хочет замечать?       Мори встретил его взгляд спокойно.       — Его ценность, ваша светлость, как и ценность любого хорошо обученного слуги, — в его предсказуемости и надёжности. То, что он привлекает внимание, — следствие его необычного происхождения, не более. Как экзотическое растение в саду: все смотрят, но ценится оно за то, как вписывается в ландшафт, а не за свою редкость.       Он свёл всё к банальности, что было оскорбительно для Зависти, жаждавшей тайны.       Мориэра, сидящая рядом с мужем, который в какой-то степени наслаждался жареной дичью, наблюдала за этим обменом с томной улыбкой. Когда настала её очередь, она не стала задавать вопрос — она сказала прямо:       — Вы держите его близко. Очень близко. Несмотря на всё это… внимание. Не каждый хозяин стал бы так рисковать своей репутацией ради одного слуги. Это говорит либо о глупости, либо о чрезвычайной силе привязанности. А вы, хозяин Мори, не выглядите глупцом. Не пренебрегайте остальными работниками.       Это был самый неприятный выпад в его сторону. Она прямо указала на «слабость», на ту самую привязанность, которую они — вернее, он — пытались скрыть за стратегией.       Мори позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку.       — Это говорит о расчёте, ваша светлость. Вложенные ресурсы должны быть под контролем. Держать ценный актив на расстоянии — значит рисковать потерей контроля. А в «Оазисе» всё, вплоть до последней пылинки, находится под контролем. Это не привязанность. Это — управление.       Он назвал Ивана «активом» и «пылинкой» в одном предложении, снова укрывшись за циничной прагматикой, которую так сложно было оспорить.       Альбеда наблюдала за всей этой словесной дуэлью, как за изысканным представлением. Когда настала тишина, она мягко и тихо сказала:       — Какой вы интересный, хозяин Мори. Холодный, как лёд, и твёрдый, как камень. И так яростно защищаете каждую песчинку в своей песочнице. Это… восхитительно по-своему. Настоящая страсть — не в огне, а в абсолютной власти над своей территорией. Вы мне нравитесь.       Её слова были похвалой, но и окончательным вердиктом. Она видела в нём не слугу, а игрока. А может, и нового главного актёра этого спектакля, начавшегося после долгого антракта. Достойного внимания. И это было одновременно и триумфом, и величайшей опасностью.       Соль просто открыл один глаз и пробормотал под нос о чрезмерной болтливости всех — но услышала его только его свита.       Беседа, казалось, исчерпала себя. Оверлорды, удовлетворив любопытство или раздразнив его ещё больше, оставили продолжение на следующий раз и постепенно перешли к другим темам, требуя вина, музыки или просто погружаясь в свои мысли, как это сделал Гарганту.       Мори остался стоять на своём посту, лицо — непроницаемой маской. Но внутри всё клокотало. Он только что прошёл через адскую проверку, где каждое его слово взвешивалось на весах семи разных, безумных правд. И, похоже, пока он выстоял. Но цена была высока. Теперь они все точно знали, что Иван — его слабое место. Его «ценный актив», за которым он следит ревниво и которого защищает с холодной яростью. Это знание делало Ивана ещё более уязвимым. Теперь любой из них мог нажать на эту точку, просто чтобы посмотреть, как отреагирует скорпион. И Мори должен был быть готов к этому. Всегда.       Фестиваль Либертин продолжается…