"У меня нет хозяина"

      Эффект от «инцидента» распространялся по «Оазису» со скоростью ядовитого сплетничества между прислугой и приближёнными Оверлордов, которые стали тайными свидетелями. К полудню все значимые гости знали две вещи: во-первых, у Мори есть слуга, разбирающийся в опасной алхимии источников; во-вторых, за этим слугой теперь открыто наблюдают и командор Аракс, и дочь Оверлорда Гнева.       Для Мори это было одновременно победой и — как часто случается после хорошего — дополнительной головной болью. Ценность Ивана пересмотрели вверх — грубое похищение или уничтожение становилось менее вероятным. Но теперь каждый хотел бы «проконсультироваться» или просто присмотреться к необычному экземпляру поближе. Контроль усложнялся в геометрической прогрессии.       За это время Иван желал и очень старался вернуться к роли невидимки, но это было уже невозможно, да и бесполезно — учитывая, как часто он попадал в их поле зрения.       Когда он поправлял заслонку в камине, Айда, Оверлорд Жадности, для проверки или подтверждения спросила о тепловой эффективности разных сортов угля для различных кругов и стоимости их доставки — не поднимая глаз от свитка с расчётами. Её механическое сердце тикало неслышно, но сама она казалась ожившим чертежом: каждая деталь на своём месте, каждая секунда потрачена с пользой.       От такого внезапного вопроса внутри парня всё сжалось от удивления. Немного помолчав, размышляя, взвешивая всё за и против, он решился на ответ.       — Если позволите… Разные сорта угля дают разную теплоотдачу, ваша светлость. Теплоотдача угля зависит от количества углерода и количества балласта — влаги, минеральных примесей и летучих газов. Такое в принципе легко определить: вес, цвет, состояние при трении или просто ощущение в руке. А на ваш вопрос о доставке ответить я не смогу.       Айда не подняла головы. Её ядовито-розовые глаза продолжали скользить по строкам свитка, но механическое сердце — то, что было скрыто глубоко под панцирем — на долю секунды изменило ритм. Тот, кто умел слушать, мог бы уловить едва заметную заминку между «тик» и «так».       — Не можешь, — повторила она. Голос её был скрипучим, как пересчитываемые монеты, но в нём не было разочарования. Только констатация факта. — Честно. Редкость.       Она сделала пометку на полях свитка — быструю, чёткую, как часы.       — Большинство слуг в таких случаях начинают импровизировать. Выдумывать цифры. Цифры, которых у них нет. Это создаёт шум. Шум — это потеря времени на проверку. Потеря времени — это потеря прибыли.       Она отложила перо — сухой щелчок металла о дерево.       — Ты сказал, что не знаешь. Учитывая причину: отсутствие данных. Это… — она на секунду замерла, подбирая слово, — рационально.       Её взгляд на мгновение оторвался от свитка и скользнул по Ивану — сканирующий, холодный, без тени эмоций. Но в этом взгляде было нечто новое: не интерес, а скорее… учёт. Переоценка позиции в реестре активов.       — Теплоотдача угля, — продолжила она, возвращаясь к свитку, — зависит от степени метаморфизма, петрографического состава, зольности, выхода летучих веществ и сернистости. Ты упростил, но не ошибся. Для слуги, отвечающего за уборку, достаточно.       Она замолчала. Тиканье её сердца снова стало ровным, монотонным. Иван уже собирался уйти, когда Айда добавила, не поднимая головы:       — В следующий раз, если Мори спросит, почему я задерживаюсь в его владениях дольше необходимого, скажи ему правду: его слуги… интереснее, чем его счета.       Пауза.       — Это не комплимент. Это наблюдение. Иди.       Она снова взялась за перо и зашагала прочь, ритмично стуча по полу множеством ножек.       Проводив взглядом Оверлорда Жадности до поворота, Иван пошёл в центральный коридор в надежде, что там его не будут отвлекать. Но когда он переставлял вазу с изображением красочных цветов и чёрных перьев, к нему подскользнул Зэзил, Оверлорд Гордыни, во всём своём великолепии. Изящным движением он поправил манжету и отпустил колкость о «невежественном обращении с хрупкими формами, даже если руки знают толк в грубых изделиях». Его ядовито-зелёные волосы были уложены в сложнейшую причёску, а холодные глаза скользнули по Ивану с ленивым интересом коллекционера, заметившего запылившийся, но занятный экспонат.       Неясно было, чего от него ждали. Консультации о материалах? Или подсказки, какие изделия из чего можно сделать? Зэзила одарили долгим молчанием. На что тот в ответ так же не произнёс ни слова. Он просто стоял, возвышаясь над Иваном на добрых полторы головы, и смотрел. Его холодные зелёные глаза — цвета полярного сияния над льдами — скользили по лицу парня, по его рукам, замершим на вазе.       Тишина тянулась. Густая, липкая, как смола.       Зэзил ждал. И в этом ожидании было нечто хищное — не грубое, а утончённое. Он не охотился. Он наблюдал. Как искусствовед, разглядывающий подделку, прикидывающий, сколько сил в неё вложили и стоило ли оно того.       Когда Иван уже открыл рот, чтобы что-то сказать — что угодно, лишь бы разорвать эту вязкую паузу, — Зэзил наконец заговорил. Негромко, но каждое слово отточено, как лезвие его метательных перьев.       — Ты молчишь. Это разумно. Глупцы говорят, чтобы заполнить тишину. Умные — когда есть что сказать. Ты пока не определился, к кому себя причислить.       Он сделал шаг в сторону, обходя вазу и парня по дуге, и его пальцы обвели край фарфорового горлышка.       — Ты знаешь, что это за ваза? — спросил он, не глядя на Ивана. — Откуда она? Кто её создал? Какая трагедия или сделка стояла за её появлением в этом… заведении?       Иван молчал. Зэзил усмехнулся — уголками губ, беззвучно.       — Никто не знает. Даже Мори. Он купил её за вес золота, потому что она «подходит». — В голосе Оверлорда прозвучало что-то, отдалённо напоминающее презрение. — Филистер. У него нюх на прибыль, но не на красоту.       Он отступил на шаг и снова посмотрел на Ивана. Теперь в его взгляде появилось нечто иное: не только холодная оценка, но и… странное, почти болезненное любопытство.       — Ты поправил её. Не просто переставил. Ты развернул её так, чтобы свет падал на роспись под определённым углом. Тот, кто этого не понимает, ставит вазу абы как. Ты же — нет. Ты либо чувствуешь форму, либо… насмотрелся. На что? На что ты смотрел там, откуда явился?       Пауза. В коридоре было тихо. Где-то далеко звенела посуда, но здесь, в этом пространстве, залитом холодным синим светом кристаллов, время замерло.       — Молчишь, — повторил Зэзил. — Хорошо. Тогда я скажу сам. Ты не слуга. Не ищейка. Не шпион. Ты — аномалия. Живая, дышащая, говорящая на техническом языке аномалия. И это… — он сделал паузу, подбирая слово, — это редкое качество.       Он развернулся. Его крылья — сложенные за спиной, цвета воронова крыла и тёмного изумруда — колыхнулись, будто живой плащ, издавая металлический звон.       — Передай Мори, — бросил он через плечо, — что его ваза стоит на месте. Но если он ещё раз позволит кому попало к ней прикасаться, я заберу её. В счёт долга.       Он сделал шаг, другой. И замер.       — И ещё, — голос его стал тише, почти доверительным. — Ты так и не ответил на мой вопрос. О грубых изделиях. Твои руки знают толк в металле. Я видел, как ты чинил заслонку в камине Айды. Небрежно, но эффективно. Это… любопытно.       Он ушёл. Бесшумно, скользящей походкой, оставляя после себя запах холодного металла и каких-то редких, терпких духов. И только когда он скрылся за поворотом, Иван позволил себе выдохнуть.       Руки дрожали. Ваза стояла на месте. Но что-то в этом разговоре было неправильным. Зэзил не задавал вопросов, на которые ждал ответов. Он утверждал. Или провоцировал. Искал трещину в броне — туда, куда можно было бы впустить свой холод. И, кажется, нашёл.       «И чего вообще любопытного может быть в починке? Любой, кто хоть раз видел это, запомнит, как отремонтировать…»       Чуть посидев у колонны с злосчастной вазой, Иван хотел уже пойти отдохнуть. Да вот кто его отпустит. Дойдя почти до поворота, он встретил Бабилуса. Оверлорд склонил свои три головы — фурия, кот и пёс — и поинтересовался густым, раскатистым голосом, добавляя нагрузку на мозг. Вопрос был прост:       — А вот и ты. Скажи, не влияют ли серные испарения на вкус местных грибов? И нельзя ли это как-то использовать в кулинарии?       Центральная голова, фурия, смотрела с любопытством, левая — кошачья — щурилась капризно, а правая — пёс — довольно скалила зубы, предвкушая новый вкусовой опыт.       Иван внутренне застонал. Он уже открыл рот для привычного «не могу знать, ваша светлость, я только слуга», но осекся.       Бесполезно. Бабилус — не Айда, ему не нужны цифры. Не Зэзил, ему не нужна эстетика. Ему нужен вкус. А что Иван знал о вкусе грибов, пропитанных серой, кроме того, что от них хочется издавать странные звуки и запивать большим количеством воды?       Он устал. Устал притворяться, устал взвешивать каждое слово, устал быть «интересным экспонатом». И эта усталость, смешанная с лёгким отчаянием человека, которого уже не первый день пытают вопросами семь бессмертных капризов, вырвалась наружу.       — Влияют, — сказал Иван, глядя прямо на головы. — Серные испарения — это в основном диоксид серы и сероводород. В микродозах они могут придавать грибам ту самую, как вы, щедрейший, утверждали, «землистую» нотку, которую повара иногда имитируют при копчении. Но если концентрация превышает — прикидочно больше десяти миллиграммов на кубометр — грибы, собранные вблизи такого места, будут очень горчить и пахнуть тухлыми яйцами. Есть можно, но только если очень хочется — и с осторожностью. Грозит сильным расстройством пищеварения. Но вам, думаю, с вашим огромным опытом дегустатора, это не грозит.       Бабилус замер. Не столько от лица, сколько от того, как отвечал ему этот падший — позволивший себе выражаться с такой надменностью, даже насмешкой, особенно когда говорил про горечь и расстройство желудка.       Все три его головы синхронно склонились к Ивану, словно он был каким-то редким, диковинным блюдом, которое только что подали на стол. Тишина длилась ровно три удара сердца.       Потом пёс радостно гавкнул.       — СМЫСЛ! — его голос был низким, радостным. — ГОВОРИТ СО СМЫСЛОМ!       — Тише, — фыркнул кот, дёрнув ухом. — Не ори. И так башка трещит.       — Хм. Он знает цифры, — задумчиво произнесла фурия, не сводя с Ивана глаз. — Называет концентрацию. Не «чуть-чуть», не «много».       — Это же… это же настоящий технолог вкуса! — пёс радостно забил хвостом, едва не сбив с постамента бедный бюст. — Можно его в мою команду? По дегустации? Он всё расскажет!       — Нельзя, — отрезал кот. — Он Мори. И потом, от него пахнет странно. Это портит вкус.       — Кот! — шикнула фурия. — Неприлично.       Она снова повернулась к Ивану. Её взгляд стал мягче — насколько вообще может быть мягким взгляд Оверлорда, возглавляющего Круг Чревоугодия.       — Ты сказал «если только очень хочется». Почему?       Иван устало вздохнул. Он уже понял, что от этого разговора ему не уйти, и прекратил бороться.       — Потому что сероводород в больших количествах связывается с белками. Гриб теряет структуру. Становится резиновым. Вкус — не тухлый даже, а… мёртвый… трупный… Как будто жуёшь уголь. — Он вздохнул и, чуть помолчав, продолжил, надеясь, что после этого всё закончится: — Но если обработать их кислотой — уксусом или лимонным соком — реакция пойдёт в другую сторону. Часть соединений нейтрализуется, а оставшиеся… они дадут остроту. Короче говоря, такие грибы хороши в маринадах или как приправа к мясу.       «Надо же, а каникулы с родителями на работе приносят удивительные теории, особенно когда твой отец — лесной гид, а мать — повар в ресторане с изюминкой.»       На мгновение тишины Иван невольно вспомнил те дни, когда они вместе проводили время.       Бабилус смотрел на него. Все три головы. Одна — с уважением, вторая — с подозрительным интересом, третья — с открытым, щенячьим обожанием.       Из мыслей Ивана вырвал смех Оверлорда Чревоугодия. Громко, раскатисто, так, что эхо разнеслось по коридору и где-то далеко упала с полки ещё одна ваза. Звук разбившегося фарфора заставил поморщиться усталого парня. Не было ни сил, ни желания бежать её спасать и ещё сильнее веселить этого зверя попыткой спасения.       — Забираю, — сказал он, отсмеявшись, и положил руки на плечи парня, несильно надавив, желая скорее приобнять, чем покалечить. — Не волнуйся, Мори не отдам. На кухню ты будешь ходить. Каждый день.       Он повёл носом. Центральная голова, фурия, склонилась к Ивану почти вплотную.       — Ты знаешь кулинарию? Ты знаешь пропорции? Ты говоришь о вкусе как о формулах. Уксус, лимонный сок, мясо… Ты не просто знаешь. Ты ведь пробовал.       Это был не вопрос. Утверждение. Уверенное и помешанное, как и боль в плечах от лап. Оверлорд выпрямился. Три головы снова смотрели вперёд, как единое существо.       — Приходи на кухню после ужина. Скажешь поварам, что я велел. Приготовим такие грибы. С кислинкой. Если будет вкусно… — он оскалился, и это была уже не угроза, а приглашение, — …подумаем, как тебя отблагодарить. Кроме того, чтобы оставить тебя в покое.       — Не обнадёживай его. Мы всё равно будем приставать, — фыркнул кот.       — Но вежливо! — гавкнул пёс.       Бабилус развернулся и зашагал прочь, сотрясая пол. Такого весёлого его ещё никто не видел. Но на полпути замер и, не оборачиваясь, бросил через плечо:       — Грибы. Сегодня. После ужина. Не опаздывай. Будем ОЧЕНЬ ждать.       И ушёл.       Иван прислонился к стене. Голова загружена, глаза слипались. Напротив, на постаменте, сиротливо стояла злосчастная ваза — теперь уже с чуть заметной трещиной от эха Бабилусова смеха.       — Грибы, — пробормотал Иван. — Я в аду, и меня хотят накормить грибами.       В животе урчало. Он не ел с самого утра, а время близилось к обеду. Лишь бы снова не пересечься с ними всеми. Но слова пса преследовали любимый мячик.       — Этот мир сошёл с ума. А я за ним следом…       Отсидевшись в укромном местечке, Иван направился на следующее поручение, чтобы закончить со всем скорее, поесть и спрятаться в спальне. Он всё ещё обычный работник. Ну, кроме той части, что ему вечно приходится высвечивать в планах Мори по отвлечению и развлечению Оверлордов.       Весь день он ждал, что снова наткнётся на кого-то, и не ошибся. Спасибо «надежде», что не вернулась. Не было настолько больно. Ведь самым неприятным и пугающим оказалось внимание Демиурга.       Оверлорд Зависти не задавал вопросов. Он просто… находился рядом, прятался и преследовал его. Тень падала на стену, когда Иван выполнял свою работу. Его беззвучное присутствие ощущалось за спиной, когда тот считал бельё в прачечной.       Всё это было похоже на то, как за ним следил Царн, но в тысячу раз тоньше, тише и оттого жутче. Царн владел им как шкатулкой, которую собирался продать. Демиург же, казалось, хотел быть им. Или, по крайней мере, высосать из него ту самую его «суть», ту ценность, что теперь привлекала взгляды других.       В момент, когда Иван нёс корзинку с фруктами для Соля, Оверлорда Уныния, по запросу Лиги, он, чувствуя на затылке леденящий взгляд Демиурга, поспешил. Ускорив шаг, он увидел, как его путь преградил Эхо. Посол Зависти стоял, прислонившись к косяку прохода между обычным коридором и крылом для Оверлордов. Его глаза — пустые, блестящие — смотрели прямо на Ивана, а лоскутная одежда, сшитая из обрывков чужих нарядов, висела на нём, как чужое воспоминание.       — Хозяин желает тебя видеть, — проскрежетал Эхо.       — У меня поручение, — попытался оправдаться Иван, чувствуя, как сердце замирает.       — Поручение моего хозяина важнее. — Эхо сделал шаг вперёд; его движения были неестественно плавными, как у марионетки. — Он хочет… обсудить «качество» воздуха в его покоях. Говорят, ты в этом разбираешься.       Тема была понятной, но ощущение, нутро кричало, что это ловушка. Отказаться — оскорбить Оверлорда. Согласиться — попасть в его лапы одному, вдали от глаз Мори и Сирены, без намёка на место поиска. Сил и так не было. Мозг был на пределе в поиске решения.       В этот момент из-за угла, словно из самой тени, вышла Лига. Она шла, уткнувшись в свой блокнот, и на полном ходу «нечаянно» столкнулась с Эхо. Блокнот выпал из её рук, и несколько листов, испещрённых быстрыми, экспрессивными набросками, разлетелись по полу. На одном из них, мелькнувшем перед глазами Ивана, был изображён он сам — не слуга, а скорее символ, окружённый схематичными изображениями труб, волн и чьих-то пристальных глаз. На другом — более захватывающие сцены: моменты, когда он был наедине с Оверлордом или послом — Гарганту, Люцифера, Айда, Зэзил, Бабилус и Эхо, и прочие. Где-то они лицом к лицу, а где-то за ним следят со стороны: тень, занавес, штора.       Сердце Ивана сжалось до маленького узла на шёлковой нитке. Дыхание начинало терять ритм, появилась отдышка.       — О, — безжизненно произнесла Лига, начиная собирать листы. — Неловкость.       Она посмотрела на посла сквозь прикрытые веки. Эхо, вынужденный отступить, чтобы не наступить на рисунки, скрипнул зубами от раздражения. Его момент был упущен, а ссориться с этой женщиной было себе дороже. Бросив взгляд на неё, на Ивана, на господина, он покинул их.       Иван стоял на месте, глядя на наброски. Как реагировать на это? Из транса его выбил тихий голос:       — Господин ожидает у себя.       Вздрогнув, как от импульса тока, Иван проскользнул мимо неё. Он бежал по коридору, чувствуя, как по спине ползут мурашки.       Сомнений не осталось: столкновение Лиги не было случайным. Посол Уныния вмешалась. Почему? Чтобы «сохранить сюжет»? Чтобы не дать Зависти испортить её молчаливую драму? Или потому что сам Соль, которому было лень даже моргнуть, вдруг нашёл в этом живом «сбое» достаточно интереса, чтобы отдать приказ? Но рисунки говорят, что её устраивают эти сцены. Ей интересно. А та, кто весь мир видит из вип-ложи театра, тоже с интересом наблюдает?       Оставив фрукты в покоях Соля, который мирно лежал спиной к нему, Иван спокойно вышел и вернулся на кухню. Без каких-либо приключений со стороны правителя Уныния.       На кухне Иван прислонился спиной к прохладной каменной стене, пытаясь успокоиться и подавить истерику внутри себя. Воздух «Оазиса», обычно пахнущий едой, пряностями и дорогими духами, теперь казался ему густым и ядовитым. Казалось, что вот-вот сломается. Нужна передышка. Нужен перерыв. От всего. От Оверлордов. От послов. От работы. От «Оазиса».       Нужен срочно отдохнуть. Хотя бы пару часиков.       Сирену он нашёл в кладовой, проверяющей запасы.       — Эхо. Демиург. Хотели увести, — пробормотал он, опираясь на косяк, смотря через полуприкрытые веки, спустив очки на кончик носа.       Сирена повернула к нему голову.       — Знаю. Лига вмешалась. Хозяин предупреждён. И крайне ошеломлён.       — Почему она? — не удержался Иван, сняв серые очки, и посмотрел в чёрные, как глубокая тьма, глаза — своими белыми, призрачными.       — Её мотивы — её загадка, — ответила Сирена. — Но пока её интерес совпадает с нашей необходимостью тебя сохранять, используй это.       Иван кивнул, усмехнувшись, сдерживаясь от хохота. Он снова был разменной монетой, но теперь уже в игре между самими Оверлордами.       — Ага. Ха-ха-ха… Я схожу в подвал. Посплю. Не могу, уже сил нет, — пожаловался он ей. Сирена промолчала — значит, не возражала. — Я пошёл…       — Главное, не забудь про вечернюю встречу.       — Помню… Как обычно…       Он прошлёпал в коморку у механического сердца. Комнатка была наполнена гулом, но он не раздражал — он заглушал все мысли и страхи. Но и запах играл свою роль. Опасения подтверждались: с водой что-то было не так.       «Странно… если бы диоксид серы или сероводород правда выделялись, я бы уже… мог отравиться, или я уже умер… но не понял…» — Он ослабил галстук и обнял подушку. — «Хотя… может, соли нейтрализуют эффект…»       Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость накрывает его тяжёлым, вязким одеялом. Где-то на грани сна и яви ему почудилось, что он слышит тихий, ровный голос Мори. Но это был просто гул машин — или уже начинался сон.