Когда надежда умирает

Льюис мастерски превратил молчание в пытку. Он мог неделями не замечать Киана, проходя мимо, словно того не существовало, ни взгляда, ни слова, ни случайного прикосновения. Киан научился задерживать дыхание, когда их тени пересекались в коридорах, но Альфа даже не поворачивал головы, будто перед ним была пустота. А потом, когда Киан уже почти свыкся с этой мучительной невидимостью, Льюис внезапно ломал шаблон. На званом ужине, при полном зале гостей, он небрежно клал руку на его плечо, губы растягивались в подобии улыбки, и он произносил что-то вроде: "Мой супруг сегодня особенно прекрасен, не находите?" Голос звучал тёпло, почти нежно, и Киан невольно вздрагивал, сердце бешено колотясь. Может, это начало? Может, лед тронулся? Но едва двери их покоев закрывались, маска падала. Льюис отворачивался, холодный и недосягаемый, оставляя Киана с комом в горле и новым разочарованием. Иногда он играл в эту игру иначе: приказывал слугам передавать Киану указания через третьи руки, будто даже устные распоряжения были для него слишком большой честью. —Скажите Омеге, чтобы не смел появляться в восточном крыле после заката, — бросал он дворецкому, зная, что Киан стоит в двух шагах и слышит каждый слово. А потом, когда тот покорно сворачивал с пути при их случайной встрече, Льюис резко останавливался и язвительно спрашивал: — Ты что, боишься меня? Или просто глуп? Самым жестоким было то, что Киан никогда не мог предугадать правила. Сегодня Льюис демонстративно отодвигал бокал, если тот случайно к нему прикасался, а на следующий день наливал вино собственноручно, наблюдая, как дрожат ресницы Омеги, пьющего надежду вместе с вином. И самое страшное: где-то в глубине Киан всё ещё ловил себя на мысли, что готов терпеть эти качели — лишь бы иногда, хоть на секунду, быть замеченным. Но Льюис знал это. И потому — молчал. Льюис фон Вальтер с самого утра выбирал момент, чтобы публично унизить своего супруга. Он знал, что Киан стыдится показывать свою боль при слугах, и этим пользовался с особой жестокостью. Однажды за завтраком, когда дворецкий и несколько горничных накрывали стол, Льюис вдруг громко, с преувеличенной заботой произнёс: — Дорогой, ты совсем не ешь. Может, тебе не нравится, как готовят повара? Или ты просто слишком избалован, чтобы ценить то, что имеешь? — Его голос звучал сладко-ядовито, а в глазах читалось холодное удовольствие, когда он видел, как Киан напрягается, чувствуя на себе взгляды слуг. В другой раз, когда Киан проходил через холл, где служанки протирали зеркала, Льюис внезапно остановил его, громко сказав: — Подожди-ка. Ты опять ходишь растрёпанный, как уличный кот. Неужели ты не можешь следить за собой? Или думаешь, что твои волосы — это пропуск в приличное общество? — Он грубо провёл рукой по длинным прядям Киана, делая вид, что поправляет их, но на самом деле сжимая так сильно, что тому приходилось стискивать зубы, чтобы не вскрикнуть. Служанки потупили взгляды, но Льюис знал, они всё видят. Особенно он любил устраивать сцены, когда Киан пытался проявить инициативу в управлении домом. Однажды, когда супруг отдавал распоряжения садовнику, Льюис внезапно появился за его спиной и насмешливо произнёс: — О, наш маленький Омега вдруг вообразил себя хозяином. Ты действительно думаешь, что кто-то будет слушаться тебя? Все здесь знают, что ты всего лишь декорация. Садовник замер, не зная, куда смотреть, а Киан побледнел, но не посмел возразить. Но самым жестоким было то, как Льюис играл с его надеждами. Иногда, прислуге, он мог сказать что-то вроде: — Сегодня мой супруг выглядит особенно прекрасно, не правда ли? — Киан невольно поднимал глаза, надеясь на каплю тепла. Но затем Льюис добавлял, обращаясь уже к нему, — Жаль, что красота — это всё, что у тебя есть. И слуги, опустив глаза, молча расходились, оставляя Киана наедине с унижением. С каждым днём Льюис становился изобретательнее. Он мог "случайно" пролить вино на Киана во время ужина, а потом с фальшивым сожалением сказать: — Ой, прости, дорогой. Но, в конце концов, это всего лишь платье. Ты ведь привык, что тебя пачкают, да? И пока слуги спешили принести салфетки, Киан сидел, стиснув кулаки под столом, чувствуя, как его достоинство растворяется в этом ядовитом смешении стыда и бессилия. А вечером, когда слуги уходили, Льюис мог пройти мимо, даже не взглянув на него, оставляя Киана с мыслью, что он всего лишь пустое место в собственном доме. Этот вечер начался, как обычно – ледяное молчание за ужином, презрительные взгляды Льюиса, тяжесть в груди у Киана. Но когда слуги удалились, атмосфера в столовой сгустилась до предела. Льюис медленно допивал вино, его пальцы неторопливо водили по краю бокала, а взгляд, холодный и оценивающий, скользил по Киану, будто высматривая слабое место. — Ты сегодня особенно невыносим, — наконец произнёс он, отставив бокал. Голос был тихим, почти спокойным, но в нём дрожала опасная нотка. Киан инстинктивно отстранился, но не успел встать. Льюис резко двинулся вперёд, схватив его за запястье с такой силой, что кости хрустнули. — Я тебя не отпускал. Боль пронзила руку, но Киан не закричал, он уже научился сдерживаться. Однако Льюису этого было мало. — Ты думаешь, можешь просто игнорировать меня? — его голос стал громче, пальцы впились в кожу глубже. — Ты вообще понимаешь, что ты здесь никто? Удар пришёлся неожиданно. Льюис резко отпустил его руку – только для того, чтобы со всей силы ударить ладонью по лицу. Громкий хлопок, звон в ушах, и Киан уже лежал на полу, прижав окровавленную губу к зубам. — Встань. Но Киан не успел даже подняться на колени, следующий удар пришёлся в живот. Воздух вырвался из лёгких, и он согнулся, задыхаясь. — Ты даже не можешь правильно падать, — Льюис наклонился, схватил его за волосы и дёрнул вверх, заставив встать на колени. — Посмотри на себя. Киан видел своё отражение в полированном серебре столовых приборов – растрёпанные волосы, красный след от удара на щеке, глаза, полные слёз. — П-пожалуйста… — он сам не понял, о чём просит. О пощаде? О прекращении? Или просто хотел, чтобы Льюис наконец посмотрел на него по-другому? Но Альфа лишь усмехнулся. — Ты даже просить правильно не умеешь. Следующий удар отправил Киана на пол снова. В ту ночь Льюис не стал его трогать, просто оставил лежать на холодном каменном полу столовой, уходя, бросил через плечо: — Если завтра слуги увидят синяки – скажешь, что упал. И дверь захлопнулась. А Киан остался один на один с болью, кровью на губах и страхом от своего будущего.