slap or kiss?

***

«Эй, ты чего?» Голос Лукаса остался где-то позади. В ушах шумел бешеный поток крови, зрение помутилось, а тело охватили дрожь и озноб, как при гипертоническом кризе. Перед ним, освещенная желтым светом уличного фонаря и неоновым отблеском вывески бара, стояла его мать. Джойс Байерс. Его сонливость, та приятная, алкогольная расслабленность, что обволакивала минуту назад, исчезла так резко, будто её смыло ледяным ведром воды. В ступоре он не мог пошевелиться, пытаясь понять: не кажется ли ему все это, и может, он все-таки спит или так много выпил, что не помнит, как ударился головой. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Она выглядела… не так. Не такой, какой он запомнил её перед отъездом — озабоченную и расстроенную. Сейчас мама казалась выжатой, как лимон. Её обычно аккуратные каштановые волосы были взъерошены. На лице, которое даже в сорок с лишним лет сохраняло что-то юное и хрупкое, теперь была синева под глазами и лежала печать глубокой, нервной измученности в виде прорезающих лоб морщин. Но сильнее усталости внутри нее пылала злость. Не раздражение, не досада, а настоящая, скопившаяся материнская ярость, сдобренная страхом. Она стояла, чуть ссутулившись под тяжестью сумки на плече, в простом ветхом кардигане, и её пальцы судорожно сжимали ремень этой сумки. Она казалась незваным призраком из его старой жизни, явившимся посреди этого Лос-Анджелесского веселья. — Мама? — сорвалось с его губ неверящим шёпотом. Затем голос набрал громкость, в нем появилась смесь шока, ужаса и вспыхнувшего гнева. — Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашла?! Джойс сделала шаг навстречу. Свет фонаря окончательно озарил ее лицо. — Вообще-то! Это что ты здесь делаешь?! — ее голос, обычно такой мягкий, сейчас был резким и высоким, прорезав уличный шум. — Ты лишил меня любой связи! Я не могла найти себе места! Я думала, ты под машину попал, или… — её голос дрогнул, но она подавила это, и ярость снова взяла верх. — Я могла сейчас умереть, и ты бы даже не узнал! Её взгляд, полный укора и невероятной боли, скользнул за его спину — на Лукаса, на Макс, на дверь бара, из которой лилась музыка. — И что это за компания?! Что ты там делал?! Я так и знала! Я знала, что ты по каким-то сомнительным, странным местам якшаешься! Вон оно что! — она махнула рукой в сторону заведения, и в этом жесте было столько накопленной тревоги, что превращалась почти в истерику. Уилл почувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь вечер, все эти недели попыток выстроить хоть какую-то новую жизнь здесь — всё это было раздавлено в одно мгновение её словами. Гнев в нём закипел, горький и оправданный. — Ты так говоришь, — его собственный голос прозвучал низко и опасно спокойно, — будто у меня не было на то причины. И ты делаешь это опять! Ты маниакально шпионишь за мной, мама! Джойс открыла рот, чтобы что-то выкрикнуть в ответ, ее глаза блестели от слез. Но Уилл не дал ей сказать ни слова. Он поднял руку в резком, разрезающем воздух жесте. — Мама. Уже поздно. — его голос пытался быть твердым. Внутри всё дрожало, но снаружи он был холоден и непроницаем. — Мы не можем продолжать это разговор здесь. Давай поговорим завтра. Я поеду к себе, а ты к Джонатану. Это была ошибка. Глаза женщины расширились, в них появилось нечто дикое. Она лишь на секунду опешила, шумно втянув воздух. — Наглец! Я проехала через полстраны, не чтобы ты меня сейчас указывал, что мне делать! — Её голос стал резким и громким, привлекая внимание прохожих. Она снова сделала шаг вперёд, и теперь между ними не было и метра. Уилл почувствовал, как его решимость дает трещину, обнажая, детскую беспомощность перед материнской истерикой. Он отступил на шаг. — Я лишь хочу поговорить завтра, — Байерс ненавидел, то какими жалкими эти слова вышли. — Твой дом — это я! Твоя семья! — почти выкрикнула Джойс, и её рука инстинктивно потянулась, как будто чтобы схватить его за рукав, заставить остаться. — Ты поедешь со мной, — такому непреклонному тону Уилл никогда не мог перечить, а сейчас тем более, когда любое неосторожное слово грозило расстрелом на месте, прямо посреди улицы, где они все еще стояли. Взгляд парня метнулся к друзьям, которые стояли в неловком отдалении. Он видел их напряженные лица. — Хорошо, дай мне пару минут — его голос сорвался. Он повернулся к парню с девушкой, не смотря им в глаза. — Ребята… езжайте без меня. Я… разберусь тут. — Уилл, ты уверен? — тихо спросил Лукас, хмурясь. Макс просто смотрела на него с готовность вступиться, если что. Но это было «семейное». Они это понимали. — Да. Всё в порядке. Спасибо. Когда такси с друзьями скрылось за углом, на него словно навалилась вся тяжесть мира. Теперь он остался один на один с ней, с её взглядом, полным немого, но не остывшего требования. Он вытащил телефон. Его пальцы дрожали. Нашёл в контактах номер брата и нажал кнопку вызова, отвернувшись от матери, будто пытаясь создать хоть какую-то иллюзию приватности. Гудки. Один. Два. Потом щелчок, и голос Джонатана, сонный, но с легкой настороженностью: — Уилл? — Джонатан, — вышло глухо. Он говорил быстро, чтобы не расплакаться или не закричать. — Слушай, тут мама. В Лос-Анджелесе. Мы… мы у бара. Тебе нужно приехать за нами. — Что? Мама?.. Ладно, неважно. Где вы? — голос Джонатана быстро стал бодрым и собранным. — Я не знаю точный адрес… Дай, я спрошу у кого-нибудь, — Уилл был на грани, его мысли путались. — Не надо. Определи локацию через телефон и скинь мне. Я выезжаю. Все в порядке? — в голосе брата прозвучало беспокойство, но не паника. Паника была здесь, на улице. — Типа того? Просто приезжай, пожалуйста. — Уилл колебался, глядя на мать, которая теперь смотрела на него менее гневно, ожидая. Он сжал телефон так, что костяшки побелели. Через минут двадцать, которые показались вечностью молчаливого противостояния на холодном тротуаре, подъехал знакомый потрепанный седан Джонатана. Старший брат вышел из машины, и Уилл почувствовал дикое облегчение, смешанное со стыдом. Он выглядел усталым, в простой футболке и спортивных штатах. Его глаза сначали нашёл мать и он быстро подошёл к ней, обнял за плечи, прижал к себе. Уилл увидел, как тело Джойс наконец расслабилось в этом объятии, как она прижалась лбом к его плечу. — Мама! Ты почему не предупредила? Я бы тебя встретил. На чем ты добиралась? — Давай поговорим в машине, ноги уже не держат, — выдохнула Джойс, отстраняясь. Потом Джонатан обратил внимание на брата. От него не исходило упрека, а скорее беззвучная фраза: «Ох, что же мне с вами делать». Не говоря ни слова, старший брат открыл заднюю дверцу машины, кивнув Уиллу. Потом мягко взял маму под локоть и помог ей сесть на пассажирское сиденье. Младший молча скользнул на заднее. Дверь захлопнулась, отрезав улицу. Машина тронулась. Уилл прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Он не сбежал, но и не отстоял свои границы. Он просто переложил проблему с одних плеч на другие — на плечи брата. Когда Джонатан открыл дверь, в прихожей, закутанная в слишком большой, явно мужской халат, стояла Нэнси. Её волосы были собраны в небрежный пучок, лицо — без макияжа, на щеках — румянец смущения и взволнованности. — Всем… доброй ночи, — сказала она, и её голос прозвучал неестественно звонко в гнетущей обстановке. Они пересекались с Джойс до этого мельком, но сейчас это была их первая настоящая встреча, и это происходило заполночь. — Проходите, пожалуйста. — Нэнси, дорогая, прости, что мы так… — улыбнулась Джойс с внезапной теплотой и материнской нотой, которой не было на улице. — Спасибо, что приняли нас посреди ночи. Уилл, стоявший сзади, почувствовал приступ тошноты от этой внезапной смены настроения женщины. Он промолчал, кивнул Нэнси, когда та перевела на него взгляд. Попытался максимально дружелюбно улыбнуться. — Я рад наконец с тобой познакомится, — тихонько сказал парень. —Очень взаимно, твой брат много о тебе рассказывал, — искренне сказала Нэнси. — Я… я поставлю чайник, — поспешила сказать Нэнси, указывая в сторону кухни. Они прошли в небольшую, но уютную гостинную, но в этот раз атмосфера была далека от безопасной и родной. Мама села на край дивана, прямыми руками вцепившись в колени. Она выглядела ещё более уставшей, чем в машине, но в глазах снова загорелся тот самый вызов. Джонатан, стоявший у кухонного островка, излучал напряженное словно набирался терпения за время этого затишья перед бурей.Повисло наэлектризованное молчание. — Ну что? Ты объяснишь свое поведение? — начала Джойс, повернувшись на Уилла, который остался стоять посреди комнаты, будто на краю пропасти. Её голос был отчитывающим и недовольным. Она говорила, обращаясь в пространство, но каждое слово было направлено в него. — Джонатан, ты даже не представляешь, во что он ввязался. Я приехала, а он… он выходит из какого-то притона! Да еще кричит на меня! Я за него жизнь готова отдать, а он… Это было последней каплей. Месяцы подавленного гнева, недели страха, часы унижения — все это взорвалось в Уилле с такой силой, что еще год назад он бы сам испугался этой версии себя. Остервенение вырвалось наружу. — А ты мне объясни, зачем ты приехала? — закричал Уилл, даже не пытаясь сдерживаться. Он шагнул вперёд, забыв обо всём: о Нэнси на кухне, о брате, о приличиях. — Как я могла отпустить тебя в другой город без уверенности, что с тобой ничего не произойдет? — отчеканила Джойс, ее голос поднялся до визгливых ноток. — Я беспокоюсь, Уилл! Я уже один раз не доглядела тебя! Ты даже не представляешь, что тут может случиться! — Не доглядела? Ты ничего не знаешь! Ты ни черта не знаешь!

«Нет, нет, нет, только не тот день, не этот разговор, речь о другом!»

— Не представляю?! Я уже два месяца тут живу и ничего со мной не случилось! Пока ты не приехала сюда со своим психозом! Ответь, ты следила за мной?! Как?! Через что?! Джойс вскочила, ее лицо исказилось. — Я ТВОЯ МАТЬ! Я ИМЕЮ ПРАВО ЗНАТЬ! А что мне оставалось делать с твоим дурацким протестом?! — МОИМ ПРОТЕСТОМ?! — Уилл захохотал, и это был ужасный, надрывный звук. — Повторяю! Я уехал за тысячи километров, а ты ВСЁ РАВНО ЗДЕСЬ! Ты мне не доверяешь, хотя я НИ-ЧЕ-ГО плохого не сделал! Никогда! — Не сделал? А эти твои новые «друзья»? А эта твоя жизнь, про которую я ничего не знаю? Это нормально?! Чайник на кухне со свистом закипал. — Ты не имела НИКАКОГО ПРАВА залезать в мой телефон, читать мои переписки, отслеживать меня и… черт возьми, непонятно, что еще делать! — Я тебя родила! — кричала в отчет Джойс, вскакивая с дивана. Ее лицо пылало. — Я ИМЕЮ ПОЛНОЕ ПРАВО волноваться! Не ты мне будешь перечить! Зря я тебя отпустила, послушала твоего брата! Ты вон с наркоманом якшаешься, по клубам шляешься! Я так и знала! — Я, БЛЯТЬ, НЕ ТВОЯ СОБСТВЕННОСТЬ! Я ЧЕЛОВЕК!.. — орал Уилл, слёзы наполнили его глаза. Всё его тело затряслось от бессильной ярости. Он был готов выкрикивать всё: про её удушающую любовь, про своё право на ошибки, про то, как она невыносима со своей тревогой. — ТАК! СТОП! Голос Джонатана ударил по ушным перепонкам. До этого стоявший молча, он не выдержал, резко шагнул между ними, вытянув руку с открытой ладонью. Его выражение было жестким, а под глазами лежали темные круги, которых Уилл раньше не замечал. — Хватит, — тихий, но абсолютно бескомпромиссный голос перекрыл всё. — Прекратите сейчас же орать друг на друга. Вы оба не в себе. Этот спор не имеет никакого смысла, и я уже устал. Мы все идем спать. — Нэнси, — Джонатан повернулся к девушке, которая замерла с подносом, — Спасибо за чай, милая. Покажем маме, где можно лечь. Уилла постелим на диван. Все остальное отложим до завтра.

Суббота, 4 октября

Парень, лежавший на диване в гостиной Джонатана, открыл глаза. Всё тело ныло от неудобной позы и вчерашнего эмоционального перенапряжения. Желудок неприятно сжался не от голода, а от тревоги. Запах свежесваренного кофе и жареного бекона на секунду вызвал чувство ностальгии по обычному семейному утру. Он медленно сел, потирая глаза. Из кухни доносились тихие голоса Джонатана и Нэнси и сдержанный стук посуды. Уилл молча встал и направился в ванную. Холодная вода на лице немного прояснила сознание. В зеркале на него смотрел незнакомец. «Ну день и задался», — безрадостно подумал он. Когда он вышел, обстановка на кухне не была похожа на ту, что была ночью. Джойс проснулась, сидела за кухонным столом, сжимая в руках кружку. Её взгляд был опущеннным. Джонатан, стоя у плиты, раскладывал по тарелкам яичницу. Он кивнул Уиллу, приглашая за стол. — Садись, — просто сказал брат. В его голосе не было ни вчерашней строгости, ни раздражения. Нэнси, уже одетая, собрала волосы в хвост и наливала себе кофе. Она улыбнулась Уиллу. Завтрак проходил в почти полной тишине, нарушаемой только стуком приборов. Это было некомфортное молчание. Уилл не в силах проглотить и куска, гипнотизировал еду и ковырял ее вилкой, чтобы не смотреть на мать, ведь каждый взгляд на нее, сидящую сгорбившись, отзывался болью в груди. Хрупкое, неловкое, но единственно возможное сейчас перемирие. Война была приостановлена, но поле битвы оставалось завалено осколками доверия, и убирать их предстояло еще очень долго. — Не буду вам мешать, мне уже пора бежать, — допив свой кофе, Нэнси вышла. «Видимо, решила, что лучше оставить всех Байерсов разобраться наедине со своими семейными проблемами», — мелькнула у него мысль с тенью благодарности. — Хорошего тебе дня, — пожелал Джонатан ей вслед, отложив вилку. — Ладно, — начал он тихо, но чётко. — Так дальше нельзя. Мы все здесь измотаны. И если мы не попытаемся это как-то исправить сейчас, то все станет только хуже. Джойс подняла на него глаза. — Я не знаю, как это исправить, все вышло неправильно, — прошептала она. Уилл почувствовал, как в груди что-то ёкнуло от чувства вины и стыда за свои слова. Он ничего не ответил. — Мы попробуем все исправить, — сказал он задумчиво. — Потому что иначе мы просто разъедемся по углам, и всё повторится через месяц. Старший брат глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Кажется, он слишком долго был молчаливым медиатором и слишком долго нёс на себе груз чужого противостояния. — Ты переживаешь за Уилла. Но он — не ребёнок. И я знаю, что понадобиться немало времени, чтобы ты начала это принимать. Но он имеет право на свою жизнь. На свою самостоятельность. Уиллу восемнадцать. Даже если эта жизнь кажется тебе неправильной и он будет совершать ошибки. Ты перегнула палку со слежкой. Это нарушение границ. Твоя работа сейчас — не контролировать каждый его шаг, а быть тем, к кому он сможет вернуться, если споткнётся. А для этого ему нужно доверять тебе. А после вчерашнего… — Джонатан сделал паузу, давая словам впитаться. — После вчерашнего доверие треснуло по швам с обеих сторон. Джойс открыла рот, чтобы возразить. — Но я же просто… — Мама, — Джонатан мягко, но твердо перебил её. — «Просто» — это позвонить. «Просто» — это написать. Не отслеживать его местоположение. Не приезжать без предупреждения с обвинениями на пустом месте. Но, да, Уиллу не следовало тебя блокировать. Джойс боролась сама с собой, её губы дрожали. Это для неё значило признать, что ее страх, ее главный двигатель последних лет, завёл её в тупик и причинил боль тому, кого она больше всего хотела защитить. — Я… я так боялась, что… — вырвалось у неё наконец, и это была не попытка оправдаться, а крик души. — Если я на секунду выпущу его из виду, случится что-то ужасное. — Я понимаю, — тихо сказал Джонатан. — Но с этим нужно что-то делать. Затем он повернулся к Уиллу. Взгляд его стал строже. — Вчера ты перешёл все границы, которые только можно было перейти. Кричал так, что соседи слышали. Я тебе не позволяю орать на неё и материться. Услышал? Так разговаривать с матерью неприемлемо. Никакие твои обиды и права не оправдывают такого тона. Ты причинил ей боль. Уилл стиснул зубы, в его глазах вспыхнул огонёк прежнего бунта, но он поймал взгляд брата. — Поэтому первое, что ты сделаешь, прежде чем мы куда-то двинемся дальше, — продолжил Джонатан, — Это извинишься за то, как ты вел себя вчера. Это была не просьба, а условие. Уилл почувствовал, как гнев сменяется горьким стыдом. Он посмотрел на мать. Она сидела, сгорбившись, и вытирала ладонью щёку. В этот момент она выглядела не тираном, а просто несчастной, запутавшейся женщиной, которую он, её сын, довёл до слёз своей жестокостью. Он сглотнул ком в горле. — Прости… — слово вышло хриплым, ему пришлось заставить себя продолжить, глядя в её сторону, но не прямо в глаза. — Прости за вчерашнее. За то, как я кричал. Это было… неправильно. Джойс закрыла глаза, кивнув, как будто эти слова и причиняли боль, и приносили облегчение одновременно. — Хорошо, — констатировал Джонатан. Теперь его голос вновь немного смягчился. — Теперь о правилах на будущее. Компромисс. Уилл, ты сегодня же разблокируешь маму. Вы договариваетесь звонить друг другу, допустим, раз в неделю. Не для отчёта, а просто поговорить. Чтобы она слышала твой голос и знала, что ты в порядке. Мам, — он снова посмотрел на Джойс, — Всё, что будет тебя беспокоить между этими звонками, адресуй мне. Не надо никаких расследований, не надо никуда срываться. Я становлюсь вашим… связным. Джойс медленно кивнула. Это была не радостная уступка, а покорное, усталое принятие неизбежного. — Ладно, я попробую. — Уилл? — Джонатан перевёл взгляд на брата. — Да, — коротко бросил тот. — Договорились. Компромисс устраивал обоих — вернее, никого не устраивал полностью, а значит, был по-настоящему справедливым. Позже, когда Джойс собирала вещи, Уилл сам подошёл к ней, уже без давления со стороны. — Мам… насчёт звонков. В воскресенье вечером, подойдет? Она обернулась, и в её глазах на мгновение мелькнула та самая, старая нежность, не замутненная страхом. — Да, сынок. В воскресенье. Я буду ждать. Когда такси увозило её, Уилл стоял на тротуаре рядом с братом. — Спасибо, — сказал он, глядя вслед машине. — Не за что, — вздохнул Джонатан. — Просто старайтесь больше не доводить до таких ночей, а? Мои нервы тоже не железные. Уилл ощущал фрустрацию. Он чувствовал что, невидимая стена между ними с матерью все еще присутствовала и это угнетало и расстраивало. Путь к исправлению был долгим. И с этим оставалось только жить.

***

Уилл вернулся, когда Лукас уже спал, ровное дыхание доносилось с его кровати. Пространство было освещено лунным светом полнолуния, которой проникал сквозь не задернутую плотную ткань недавно повешенных бело-голубых штор. Ощущая возможность в конце концов выдохнуть и расслабиться, он плавно дошел до середины комнаты и почувствовал, что наткнулся на что-то под ногой, наклонился. Он поднял сточенный пастельный карандаш. И вместо того, чтобы выпрямиться, Байерс совсем стек на пол, задумчиво крутя его в руках. «— Дорогой, что ты рисуешь? Это монстр? — молодая Джойс, держа корзинку с бельем для стирки, заглядывает через плечо сына, чтобы понять, чем он увлечен. — Мама! Правда страшный? Он будит меня по ночам и я не могу уснуть, — воодушевленно начал мальчик, переставая разукрашивать свой рисунок, и уже еле слышно заканчивает, опустив свой взгляд, — он всегда приходит после того, как отец кричит на тебя. — И правда устрашающий. Но монстров не бывает, милый, — она отложила корзинку, внимательно посмотрела на ребенка, нежно кладя одну руку ему на голову. — Этот правда-правда есть! Я его сам видел в темноте! Прямо в шкафу! — Уилл взволнованно дергает руками, пытаясь убедить маму. — Ну раз в шкафу… — загадочно протягивает Джойс, — Тогда мы должны прогнать его! Ты ведь у меня такой смелый. Что ты об этом думаешь? — она говорит с акцентом на словах, чтобы вовлечь сына в игру. — Я не знаю, как это сделать… — в глазах Уилла загорается энтузиазм, но тот теряется в сомнениях. Женщина почти театрально задумалась. — А чего больше всего боится твой монстр? — шепчет она, будто кто-то еще может услышать этот секрет. — Он… — задумывается мальчик, тоже говоря тише, — Он сидит в шкафу потому, что там темно и сыро, его никогда там нет днем. Думаю, он боится света и тепла, — рассуждает ребенок. — У меня есть один очень особенный ночник, который не любят все чудовища, — отвечает женщина с серьезным видом, — Но нужно что-то еще, чтобы он туда не возвращался. — Вроде большого теплого солнца? — радостно предлагает Уилл. — Да, это может сработать! Почему бы нам его не нарисовать прямо на шкафу? — тепло улыбается Джойс» Художник лежал на полу, на прохладном виниловом покрытии, сил не было даже переодеться. Прошлые сутки высосали из него все. Он чувствовал себя опустошенным и безумно одиноким, даже несмотря на присутствие друга в двух метрах от него. Парень смотрел в темноту, чувствуя, как под веками пульсирует в такт замедлившемуся сердцу. В голове снова и снова проигрывались обрывки криков, лицо матери, искаженное болью и гневом. Мысли замедлялись, превращаясь в бессвязные, тягучие образы. Тяжесть в конечностях стала почти приятной, онемевшей. Потолок поплыл в глазах. И Уилл не заметил, как веки сомкнулись, и он, всё ещё в уличной одежде, провалился в беспокойный сон прямо на полу. Из небытия его вырвал голос Лукаса, звучавший где-то сверху, сквозь толщу ватного забытья: — Эй…ты меня напугал! Ты вроде как промахнулся с кроватью на пару метров. Неужели пол такой удобный? Уилл подорвался, как от удара током, резко сев. Мир качнулся и с трудом встал на место. Свет резал глаза, яркие лучи солнца пробивались, разрезая комнату на полосы света и тени. Всё тело кричало протестом: каждая мышца ныла от неудобной позы, спина затекла, шея одеревенела. Лукас стоя возле своей кровати, смотрел на него с лёгким недоумением и живой заботой. — Который… час? — выдавил Уилл, и его голос прозвучал сипло, скрипуче, будто он не пользовался им целую вечность. — Около десяти, — ответил сосед, приседая рядом, чтобы быть на одном уровне. — Ну, и видок у тебя. Всё… нормально? Уилл просто кивнул, не в силах подобрать слов. Он с трудом поднялся, кости похрустывали. Не глядя на друга, потянулся за сменной футболкой и штанами. Синклер, поняв, что сейчас не время для расспросов, молча прошел к своему шкафу. Потом остановился, глядя на Уилла, который стоял, уставившись в стену, будто пытаясь силой воли растворить в ней все свои мысли. — Эй, — тихо сказал он. — Я могу чем-то помочь? Байерс обернулся. — Всё в порядке, — пробормотал он. — Серьёзно. Просто… тяжелый день. Спасибо. Он видел, как парень сомневается, верить ли этому. — Ладно. Если что — говори, — просто ответил Лукас. Художник благодарно улыбнулся в ответ, думая о том, как приятно и необычно чувствовать чужую заботу.

Среда, 7 октября

В течение следующих дней Уилл обнаружил, что начал просыпаться ни свет ни заря, в четыре-пять утра и главное, не мог заснуть обратно. Как только сознание прояснялось, на него тут же оседало тошнотворное чувство тревоги, даже не успев ни о чем подумать, просто вот так — внезапно. Накрывало не менее сильно чем раньше, когда мысли метались в его голове, не находя выхода. И тогда он вставал. Натягивал спортивные штаны и потрепанные кроссовки, которые купил когда-то под давлением Лукаса. И выходил на улицу, в прохладную, предрассветную мглу Лос-Анджелеса. Студент бегал. Не так, как бегал с Лукасом — размеренно, для здоровья. Он бежал от. Будто можно было, отталкиваясь ногами, наращивая темп, оставить позади весь этот клубок тревог, который пульсировал у него в груди. Ритмичный стук собственных кроссовок по тротуару был похож на барабанную дробь, заглушающую внутренний шум. Парень бежал по пустынным улицам, мимо спящих вилл и закрытых бутиков, мимо бомжей, спящих в дверных проемах. Он бежал, и на какое-то время это работало. Вместо мыслей оставалось только тело: жжение в мышцах, стук сердца в висках, пот, стекающий по спине. В эти минуты он был не Уиллом Байерсом с его проблемами, а просто парнем после заспанной улицы. Но маршрут всегда заканчивался, и тогда, вместе с замедлением пульса, всё возвращалось. Сегодняшнее утро не исключение. Байерс останавливался, согнувшись, давясь воздухом, у входа в свой кампус. Руки на коленях мелко дрожали. И когда он, наконец, выпрямился, чтобы потянуться, из носа ударила тонкая, тёплая струйка. Капли упали на серый бетон под ногами, оставив тёмно-алый отпечаток. Он провёл тыльной стороной ладони под носом. Студент запрокинул голову, зажав переносицу пальцами, и прислонился к шершавой стене здания. В горле стоял металлический привкус. Кровь из носа после бега. Вот тебе и признак перенапряжения, стресса, с которым тело не справилось. Ирония ситуации не ускользнула от него. Он пытался сбежать от внутреннего давления, а его собственное тело ответило ему кровотечением. Он стоял так, зажав нос, глядя на розовеющее небо. Кровь медленно сворачивалась, оставляя на пальцах липкие, красные полосы. Голос рядом заставил вздрогнуть. — Дерешься со столбом? Вижу, он проигрывает, — раздалось сбоку. Уилл опустил голову, все еще держа руку у лица. Перед ним стоял Майк, тот улыбался странной дерзкой улыбкой, на вид уж слишком бодрым для такого часа. — А? Со столбом? — Уилл хмурится и не может понять, о чём он. — Ага, — кивает Уиллер на рядом стоящий фонарный столб, затем на окровавленную руку парня. В его тоне звучало скорее подтрунивание, чем издевка.— Прости, точно, это наверняка он в тебя влетел. — Что ты здесь делаешь? — спросил Байерс, всё же чувствуя, как раздражение потихоньку пробивается сквозь туман в голове. — Я иду на работу, — Майк указал большим пальцем на вывеску кофейни за его спиной через дорогу. — А ты что здесь делаешь? — Бегал, — буркнул Уилл, отвернувшись и снова поднося руку к носу, проверяя, не пошла ли кровь снова. Смысл «шутки» до него все таки дошел.— С чего ты вообще решил, что это… Что я в него влетел? — Хочешь сказать, что ты на него не налетал? — довольно кидает в ответ парень. — Почему тебя в принципе это парит? — раздраженно продолжает Байерс, он был не особо в настроении для подобных «игривых перепалок». — Может, я не прав и на тебя с утра пораньше напали? Мне стоит опасаться? — дразнит его Майк, делая наигранно-испуганное лицо и явно получая удовольствие от процесса. — Даже если и так, то какое тебе дело? — щурится Уилл. Еще немного и этот разговор выведет его из себя. Уиллер пожал плечами, бровь изогнулась в дугу. На его лице появилось преувеличенно-скучающее выражение. — И правда не парит. Не мне защищаться от твоих невидимых фантазий. — Боишься как бы они не реализовались при тебе? — выпалил художник, даже не подумав. На лице Майка мелькнула искра азарта, будто он этого и ждал. — Грязные фантазии? — воодушевился тот. — Не люблю смотреть на чужие, но послушал бы одну из них от твоей мамы, — что-то странное заставило забытые со времен средней школы пубертатные шутки вырваться. Уиллер задумывается о неудачности своего высказывания слишком поздно. Собеседник на мгновение опешил. Но после осознания сказанного, он рассвирепел — недавние эмоции от семейных склок нахлынули единой волной. Парень затронул особенно больную тему. Рука Уилла сама выбросилась вперед. Он вцепился в ткань рабочего лонгслива Майка, резко дернув его на себя. Расстояние стремительно сократилось. — Какого хрена?! — его голос прозвучал хрипло, низко, не своим. Глаза горели. — Это ты так бесишься, потому что очередная девчонка опять послала тебя нахуй, или что? Настроение Уиллера тут же изменилось, он замер, глаза расширились от чистого шока, не ожидая такой взрывной, личной реакции. — Воу… Воу, чувак, — его голос потерял всю браваду, став растерянным. Он поднял руки в умиротворяющем жесте, не пытаясь вырваться. — Окей. Просто… окей. Чёрт. Я… это была тупейшая шутка. Хрень полную сказал. Прости. Правда. Он говорил искренне и как-то смущенно. Уилл, все еще сжимая одежду в кулаке, чувствовал, как дрожь ярости постепенно ослабевает. Он неловко отшатнулся, резко разжав пальцы, будто обжегшись от своей собственной импульсивности. — Придурок, — разворачиваясь произносит Байерс и оставляет недоумевающего парня стоять одного посреди улицы.