Прошу, посмотри на меня еще раз

— Доброе утро, леди и джентельмены! На часах ровно 9 часов по центральноамериканскому времени, понедельник одиннадцатого октября, и мы врываемся в рабочую неделю с новым шоу! Да-да, вы не ослышались, сегодня Вам посчастливилось стать первыми, кто ознакомится с инновационной радиопередачей «Al&V», где мы с моим коллегой Воксом будем вместе рассказывать Вам о последних новостях Луизианы. А мое имя Аластор, и мы начинаем! Итак, Вокс, что у нас на повестке дня? — Начал мужчина напротив.  Легко и буднично он озвучил, казалось бы, обычный текст, но, боги, сделал это так, что у меня на секунду перехватило дух.  Да, мистер Аластор — действительно знаток своего дела.  Быстро собравшись с мыслями, я уткнулся носом в текст и попытался выдать что-то подобное. — Доброе утро, дорогие зри… слушатели, доброе утро, Аластор. Не так давно все восточное побережье шокировала новость об убийстве медиамагната Джека Кларка и его секретарши, которая была зверски задушена за неосторожность стать свидетельницей. Было много предположений насчет того, кто бы мог пойти на такое злодеяние: винили конкурентов, кредиторов, оклеветали даже несчастную вдову мистера Кларка! Однако, судя по последним данным, сейчас предполагаемый убийца скрывается здесь, у нас, в Новом Орлеане! Мы призываем вас, дорогие слушатели, быть осторожнее в такое нелегкое время. Аластор, слово Вам. — К концу своего монолога мне становилось все сложнее скрывать дрожь в голосе. Волнение от первого шоу на радио смешалось со вновь разгоревшимся в груди страхом за свою свободу. Аластор продолжал что-то говорить, пока я, абсолютно его не слушая, снова погрузился в тревоги.  Однако мне пришлось оторваться от своих мыслей, когда я заметил, что что-то сейчас явно идет не так… Звукари спешно отключали нас от эфира,  пока Орсон, стоя за перегородкой с окном, громко ругался с кем-то у входа. Рядом с лестницей раздавались причитания Кэти: «Господа, подождите хотя бы до конца эфира!».  Аластор же сидел не шелохнувшись. В отличие от меня он сидел лицом к двери, что позволяло ему видеть, кто посмел сорвать эфир. Улыбка не спала с лица мужчины, но бездонные карие глаза выдавали его встревоженность.  — А… Что происходит? — спросил я и хотел было развернуться к двери… Не успел. Под визги Кэти меня повалили на пол два тяжеловеса. — Винсент Уиттман, Вы подозреваетесь в убийствах мистера Джека Кларка и миссис Хелен Браун. Вы будете задержаны до выяснения обстоятельств и доставлены в следственный изолятор штата Вирджиния. Вы также имеете право хранить молчание, а любое сказанное Вами слово может быть использовано против Вас в суде.  Пока один из бугаев заковывал мои руки в наручники, второй махнул у меня перед глазами ордером на арест.  Первой реакцией было желание начать кричать и вырываться, всеми силами пытаться высвободиться из крепкого захвата, но в глубине души я знал — это бесполезно. И тогда меня охватил такой дикий страх, что я не мог даже пошевелиться, слезы подступили к глазам. Не хотелось терять самообладание на глазах у всех моих новых знакомых из Нового Орлеана, поэтому не сопротивляясь я покинул студию. Пока федералы подталкивали меня к выходу, я кинул последний взгляд на мистера Аластора. Не сдвинувшись с места, не подав ни звука, он лишь сидел и смотрел куда-то сквозь меня. Взгляд его был наполнен разнообразием глубоких и сложных эмоций, таких, коим я даже не знаю названия. Мне очень хотелось на подольше запечатлеть его образ в своей памяти: эти каштановые кудри, тонкую фигуру, аккуратный вздернутый нос. Хотелось запомнить его страсть к своей профессии, изысканный вкус и какую-то особую атмосферу, которую он создавал вокруг себя. Однако что-то внутри мне подсказывало, что мы еще обязательно встретимся. Обязательно. Взглянув на меня в ответ, Аластор снова растянул губы в улыбке. Хищной, коварной улыбке, почти оскале. Он хитро сощурился и медленно, еле заметно кивнул. Одними губами мужчина прошептал: — The show must go on. Громилы затащили меня в пошатанный черный фургон, выглядевший на фоне молодых деревьев и симпатичного здания радиостанции совершенно чуждо и неоднородно. Маленькие окна позволяли разглядеть происходящее снаружи, и отдаляясь, я увидел, как из дверей выбегают три человека. В их фигурах было несложно распознать Аластора, Орсона и Кэти. Они смотрели в след уезжающей машины, но только один человек не выглядел удивленным. Как всегда идеально прямой, держа руки за спиной и стоя чуть позади от остальных, мужчина улыбался. На секунду мне показалось, что в его глазах мелькнул нездоровый красный огонек. Мы знакомы недолго, но чем-то он меня зацепил. Так, как прежде не цеплял никто. Это странное чувство, я никогда не испытывал подобного прежде. Будто мне жизненно необходимо разгадать ту тайну, что прячется за его белоснежной улыбкой, будто бы мне судьбой положено быть к нему ближе. Я не верю в магию, загробные миры и прочее — это все сказки для наивных дураков. Но рядом с Аластором все ощущается иначе.  Сказанные им напоследок слова были явно не бессмысленны, но что он имел ввиду? Монотонный шум дороги позволил опуститься в размышления. Перед глазами снова мелькали цветастые дома и оживленные улицы, но больше эти виды не доставляли никакого удовольствия. Я был напуган, но этот страх не стоял ни в каком сравнении с всепоглощающей яростью. Ведь всю жизнь я чувствовал, что достоин большего, что могу руками дотянуться до звезд. Но даже звезд порою мало. Достигнув успеха как журналист газеты, я бросил все ради новых свершений. Ради блистательного будущего на телевидении, ради того, чтобы показать всем, чего я стою! Но этот идиот Кларк плевал на мой потенциал, на весь тот успех, который я мог принести! Да даже после смерти он умудрился меня подставить и снова лишить того малого, чего я успел достичь. Но и сейчас, оказавшись на самом дне, я не собираюсь сдаваться. Это то, что отличает меня других, то, что делает меня лучше них. Если, как сказал Аластор, шоу должно продолжаться, то я обязательно выберусь и продолжу его. Сидя в темном душном фургоне и углубившись в размышления, я потерял счет времени. Когда дверь открылась, в глаза ударил яркий солнечный свет. Федералы грубо вытолкнули меня наружу и повели к вокзалу. Зеваки у перрона с диким интересом оглядывались на меня. Кто-то с отвращением, а кто-то с испытующей жалостью заглядывал прямо в душу. Не каждый день увидишь, как закованного в наручники заключенного грубо толкают вперед два громилы в форме.  Никогда не забуду то унижение, которое мне пришлось испытать в те минуты. Чувство собственной ничтожности колко сдавило горло. Нет, нет, я не могу закончить так. Следующие несколько дней пути прошли мучительно.  Ехали мы в обыкновенном пассажирском вагоне. Конвоиры усадили меня на специально отведенные места и приковали наручниками к поручню кресла. В этом положении я провел всю дорогу: ноги и спина затекали, а любое мое движение тут же приковывало к себе грозные взоры федералов. Те, в свою очередь, когда им наскучило играть в карты, тут же переключились на подколы и издевательства.   — Ты посмотри, а не наврали! Реально разноцветные! — Сказал тот, что сидел напротив и тыкнул пальцем мне в лицо. Второй, сидевший рядом, схватил меня за голову и развернул к себе. Стащив очки, он принялся разглядывать мои глаза, и по окончанию «осмотра» грубо оттолкнул. — Хе, ну и рожа. Носатый, уродливый такой. Как тебя только взяли на ТВ? — быдловатым тоном спросил он и громко, раскатисто засмеялся. И снова меня охватила бешеная ярость. Ни одной ментовской шавке не позволено так со мной обращаться. Сердце снова застучало так, будто вот-вот выпрыгнет из груди, а неукротимый гнев охватил все мое тело. Не раздумывая ни секунды, свободной рукой я втащил ублюдку. Не сильно, лишь слегка задев висок. Он успел увернуться. Оставшиеся два дня дороги в наручники были закованы уже обе мои руки. Когда я покинул поезд, по всему моему телу судорогой била невыносимая боль, а ноги подкашивались от изнурительной усталости. Вирджиния встретила нас дождем и ледяным ветром, что окончательно уничтожило во мне всякое ощущение того, что я, вообще-то, живой человек. Подумать только, как быстро привыкаешь новоорлеанскому солнцу. У вокзала конвоиры передали меня местной полиции. — Вы с этим поосторожнее. Буйный шибко. — Сказал тот, которого я ударил, и в подтверждение своих слов показал синяк на виске. В участке у меня взяли отпечатки пальцев, сделали снимки лица, затем последовала унизительная процедура досмотра. Опись имущества, составление личного дела — все это заняло пару часов, но по ощущениям целую вечность. Уставший, лишенный нормального сна и еды я соображал очень плохо. После нескольких дней полных страданий и унижений мне было плевать на все происходящее вокруг. Помню только как пытался уснуть на тюремной койке с тонким матрасом, как дюжина моих нелицеприятных сокамерников все подначивали меня и норовили влезть в драку, и как мне назначили дату первого суда: шестнадцатого октября. И я уверен, все закончилось бы очень плохо, если бы за два дня до назначенного времени в камеру не вошел надзиратель и не ошарашил меня неожиданной новостью. — Уиттман, к тебе жена. Поначалу мне показалось, что я ослышался. Какая, к черту, жена? — Жена? Нет у меня никакой жены. — Сквозь сон ответил я. — Стыдно смотреть в глаза любимой? Ан-нет, не отделаешься. — Сказал он и потащил меня к выходу. — Напутали что-то, нет у меня никакой жены! И никогда не было! — Начал я, постепенно просыпаясь. — Шевелись давай. Красавица она у тебя, пришла навестить, а ты вот так… И свидетельство ваше о браке она принесла, так что можешь не рассказывать, какой ты «неженатый», — запричитал надзиратель, подталкивая меня к выходу. Его было не переубедить, и в итоге я сдался. Вероятно, в регистрации произошла какая-то ошибка, «жена» незамедлительно об этом скажет и меня отправят обратно в камеру, досыпать. Ох, как же мне этого хотелось. Так называемая «комната свиданий» была разделена перегородкой с железной решеткой, за которой сидели посетители. Надзиратель указал мне на один из стульев напротив этого ограждения, а сам направился в другой конец просторного помещения. Он проявлял явную незаинтересованность в происходящем и был скорее увлечен разговором с другим охранником, нежели наблюдениям за мной и моей «женой». Неуверенно опустившись на стул, я посмотрел на женщину, сидевшую напротив. Я ожидал, что она отпрянет, позовет охрану и скажет, что они что-то напутали, что произошла ошибка и этот человек ну никак не может быть ее супругом! Каково же было мое удивление, когда завидев меня, она расплылась в улыбке, и с очень наигранным воодушевлением протянула: — Ви-и-инси! Я так соскучилась! Скажи, родной, тебе тяжело здесь? Может, я могу как-то помочь? Тебе что-нибудь принести в следующий раз? Говорила она тонким, противным голосом, громко и чересчур артистично, но зато так, что охранники точно бы ее услышали.  Это была женщина, может, чуть старше меня, полная и невысокая. Настолько невысокая, что она кое-как доставала до решеток. Ее блондинистое каре и яркий макияж выглядели почти комично в серых стенах следственного изолятора. — Извините, а… Кто Вы? — спросил я в смятении. — Разве мы знакомы? Происходящее сильно меня насторожило. — Родной, ну что за глупости? Ха, ты всегда знаешь, как меня рассмешить! — Все с тем же эпатажным возглашением ответила она. — Простите, но я правда не понимаю…   — Милый, прекращай! Я не поведусь опять на эти твои уловки. Сколько раз ты уже так меня разыгрывал? Давай лучше пообщаемся. Ну же, подвинься ближе, — последнюю фразу сказала она строго, почти приказным тоном, будто прежнюю кокетку только что в момент подменили. Девушка прислонила свои ладони к решеткам и очень настойчиво попросила меня сделать тоже самое. Находясь в полном недоумении, я покорился. Мне очень не хотелось ее злить. Подавшись вперед, женщина быстро, но очень тихо заговорила. Так, что я еле мог разобрать слова. — Не знаю, что Ал опять задумал, но мне все это очень не нравится. Не будь я его должницей, ни за что бы сюда не пришла. Он просил передать тебе это, — сказала она, с молнеиносной скоростью просунув мне в рукав записку. — Сделай все так, как там написано, если хочешь выбраться.  Женщина удостоверилась, что охранники ничего не заметили, убрала руки и снова обратила взгляд на меня. — А теперь мы сделаем вид, что общаемся как муж и жена, чтобы у этих остолопов не возникло вопросов. — Закончила она. Моя сонливость прошла моментально. Теперь я был не менее напуган и сбит с толку, но происходящее теперь хотя бы начинало иметь смысл. Сбавив тон настолько, чтобы меня могла услышать только девушка напротив, я начал осторожно ее расспаршивать. — Так… Кто Вы? — Можете звать меня Мимзи. Вообще, я живу в Новом Орлеане, но была тут с гастролями. Я танцовщица, между прочим. — Выпалила она с нескрываемой гордостью. Так вот, после выступления, возвращаюсь я, значит, в отель, и тут мне внезапно звонит Ал и просит об услуге! Ну как сказать «об услуге»?… За мной, в общем, был должок. И просит он меня навестить какого-то его друга в здешнем следственном изоляторе. Я, право, до этого даже не знала, что такое «следственный изолятор». В общем… — Постойте. Новый Орлеан? «Ал»? Так Ал — это Аластор? Это он попросил Вас сюда прийти? — Ну конечно, — ответила она так, будто это что-то само собой разумеющееся, — он попросил меня под диктовку написать и передать Вам записку, чтобы Вы смогли выбраться отсюда. А потом еще и говорит мне, мол, сходи к знакомому моего знакомого, тебе выдадут там все бумаги, чтобы тебя пропустили. Мимзи оказалась на редкость болтливой дамой и продолжала что-то рассказывать, но больше я ее не слушал.  Так это Аластор послал ее сюда? Это ему нужно, чтобы я выбрался отсюда? Черт, зачем? Мы ведь почти с ним не знакомы!  Я снова оборвал девушку на полуслове. — А Аластор… Не сказал Вам, зачем он мне помогает? — Нет, не сказал, — с равнодушием в голосе ответила Мимзи. — Я его не спрашивала, надо — значит надо. Да и мне без разницы так-то, если быть честной. Он сам, наверное, потом Вам расскажет. Но ее ответ породил только больше вопросов в моей голове. — Время! — Раздался грубый голос надзирателя, который впервые за все время оторвался от болтовни с коллегой.— Уиттман, за мной. Нехотя я распрощался с новой знакомой и побрел обратно в камеру.  Так значит, Аластор хочет вызволить меня отсюда. Но почему, почему он мне помогает? И тут в моей памяти будто яркими вспышками замелькали обрывки недавних разговоров: «…— Сумма, обещанная за твою кандидатуру довольная внушающая. Да, за твою кандидатуру… Мой знакомый настаивает на том, что в передаче должен участвовать именно ты и никто другой…» «…— Орсон, мне нужен этот проект и мне нужен этот ведущий…» «— Мистер Аластор, давно хотел спросить, но… все никак не представлялось возможности. Почему сейчас здесь сижу именно я? Почему Вы решили, что я должен вести с Вами шоу и… как Вы меня нашли? — Наткнулся на Вашу передачу и остался под впечатлением. Такая экспрессия, такая запоминается подача… цепляет. Ведущие как Вы обычно на вес золота. Думаю, Вы достойны большего, чем просто вести прогноз погоды.» Осознание обрушилось на меня тяжелым камнем. Черт, какой же я идиот, раз повелся на эту лесть! Ведь ни один опытный шоумен, кем Аластор, очевидно, является, не станет разбрасываться баснословными гонорарами за неизвестного ведущего погоды, как бы талантен тот ни был. Он не станет так яро защищать его перед продюсером, и, бога ради, не станет вызволять его из тюрьмы, когда он подозреваем в убийстве двоих человек! Все это время Аластору было нужно не шоу…  Ему зачем-то нужен был я.