По ту сторону льда

За четыре дня до Нового года и предполагаемой даты смерти Уилла, Майк проснулся от того, что его рука превратилась в чужеродный кусок плоти – настолько онемела под неизвестной тяжестью. Он попытался ее вытащить, но то ли мозг потерял провода к этому бесполезному отростку, то ли кто-то взял отросток в заложники и отпускать не собирался. Несколько секунд он лежал, моргая в потолок, пытаясь понять, где находится и почему не может пошевелиться. Потом скосил глаза и вспомнил все. Уилл лежал рядом, уткнувшись лицом Майку в плечо, а его голова расположилась на той самой онемевшей руке. Волосы причудливым узором разметались по подушке и лезли Майку в нос, щекотали щеку. Теплое дыхание касалось шеи. Во сне Уилл как-то умудрился придвинуться еще ближе. Одна его рука лежала поперек груди Майка, пальцы сжимали ткань футболки – даже во сне не отпускал. Ноги переплелись где-то под одеялом, ненароком создавая биологическую печку. Телу жарко было неимоверно, зато вот голова в холоде. Майк не знал, как они оказались в такой позе. Засыпали на расстоянии, лицом друг к другу. А проснулись вот так. Нужно было высвободить руку. Уже покалывало, скоро начнется эта невыносимая боль возвращающегося кровообращения. Нужно было осторожно выскользнуть из-под Уилла, встать, размять пальцы. Черт, да хотя бы чуть скинуть одеяло, пока температура его тела не поднялась выше сорока градусов, хотя, по ощущениям, она уже давно превысила все возможные для человека нормы. Майк не двигался. … Когда он проснулся в следующий раз, причиной была уже не боль в руке, а запах чего-то сладкого и домашнего, чего-то, что заставляет желудок жадно урчать и течь слюни. Майк втянул носом воздух, все еще толком не соображая, и ноги сами понесли его в нужном направлении. На кухне шкворчала сковорода. Уилл стоял у плиты, сосредоточенно переворачивая оладьи, и напевал что-то себе под нос. Рукава закатаны до локтей, волосы все еще топорщились со сна, на ногах тапочки Майка, будь проклят этот кафельный пол. Зрелище настолько домашнее, что даже пугает. Откуда вдруг такие перемены?.. Только вчера они оба прорывались сквозь кошмар наяву, оба думали, что это конец, хотя вслух бы никогда не признались, но этого и не нужно было… А теперь вон – оладьи и глупая мелодия из рекламы кока-колы в исполнении Уилла. — Ты готовишь, — констатировал Майк, не зная, с чего еще можно было бы начать. «Ты поешь»? «Ты не боишься»? «Ты чувствуешь себя нормально»? Он прислонился к дверному косяку. Больше всего он боялся спросить: «Ты сдался?». — Ты спал, — так же информативно парировал Уилл, не оборачиваясь. — Я проснулся голодным и нашел у тебя чудо из чудес – кленовый сироп. — Он, кажется, просроченный. — На полгода. Сироп не портится, Майк. Майк хмыкнул и сел за стол. Перед ним тут же оказалась тарелка со стопкой золотистых оладий, щедро политых сиропом. Янтарные потеки стекали по бокам, собираясь лужицей на дне. Первый кусок – и Майк едва не застонал вслух. — Господи, Уилл. — Что? Плохо? — Нет. Очень... очень не плохо. Уилл наконец обернулся. На губах мелькнула улыбка. — Мне нужно уйти, — сказал он вдруг. Майк замер с вилкой на полпути ко рту. Всего три слова напугали его больше проклятой кассеты, хотя секунду назад он думал, что хуже вещи быть не может. Уилл, навсегда исчезающий из его жизни, как оказалось, не просто пугал его, а вводил в настоящий ужас. Уилл, разочаровавшийся в его, Майка, помощи, Уилл, решивший провести последние дни с действительно близкими ему людьми, а не каким-то копом неудачником, который и так потратил так много его драгоценного времени на ветер. Мысль о том, что Майк снова останется в этом доме один, снова будет ужинать доставкой из китайского магазинчика на соседней улице, что снова убавит отопление, потому что плевать ему как-то – холодно тут или жарко. Она заставляла его содрогнуться. Хотя, казалось бы, с чего это вдруг? Он ведь привык, он всегда так жил. Убеждал себя, что ему нормально, комфортно даже. Что одиночество – это свобода, независимость, покой. Вранье. Майк нахмурился, пытаясь ухватить мысль за хвост. Что-то было не так в этой формулировке. Что-то царапало, не давало покоя. Он боялся не пустого дома или тишины. В конце концов, он жил один четыре года, справлялся же как-то. Не любил, но справлялся. Мог бы прожить еще столько же, если бы пришлось. Но сейчас... Сейчас он не просто боялся остаться один. Он боялся остаться без Уилла. Разница казалась незначительной, но она была огромной. Одиночество – это когда никого нет рядом. Пустота – она и есть пустота. А остаться без Уилла – это когда знаешь, кто должен быть рядом. Когда помнишь тепло его тела под одеялом, запах апельсинов от его волос, звук его смеха над глупыми мультиками. Когда пустота имеет форму. Конкретную, четкую форму человека, которого ты... Которого… Майк сглотнул. — Куда? – выдавил он из горла и не узнал собственный голос. Слишком механический, задушенный. — К себе домой, забрать краски и холст. — Краски, — повторил Майк, все еще не догоняя, — То есть… Ты вернешься? – Прозвучало почти жалобно, и он возненавидел себя за это. — Ну конечно. Ну конечно. Майка накрыло так, будто его только что вытащили из-под воды. Он выдохнул – оказывается, все это время не дышал – и едва удержался от нервного смешка. С каких пор он умеет разводить такую панику на ровном месте? Вроде всегда выделялся способностью трезво мыслить в любой ситуации, а тут… Чуть сердечный приступ не словил. Так умела его мама, а он всегда закатывал глаза, пока она, нелепо всплескивая руками, накликала беду из-за каждой мелочи. «Майк, не стой под карнизом, сосулька убьет!» «Выключи плиту, не то спалимся дотла!» Он считал эту ее черту раздражающей и комичной, а теперь сам же наступает на те же грабли. — Сейчас? — Сейчас, — Уилл кивнул. В его взгляде появилось что-то, чего Майк раньше не видел. Решимость? Ясность? Он выглядел собранным впервые за эти дни. Ни тени вчерашней паники, ни темных кругов под глазами, ни дрожи в руках. Что изменилось? Откуда столько сил? Если искусство так влияет на людей, то Майк начинал подумывать тоже взять парочку уроков арт-терапии или чего-то в этом духе, — Мне нужно кое-что создать, я чувствую, что должен. Понимаешь? Майк не понимал. Куда ему. Он на секунду задумался, есть ли что-нибудь подходящее здесь, чтобы не гонять Уилла по морозу. Конечно, не было. В этом доме даже простого карандаша отродясь не водилось, ручки – да, пара штук в ящике стола, засохшие и погрызенные. Маркер, которым он однажды подписывал коробки при переезде и с тех пор не трогал. Все. Какие, блин, краски. Сказать, что Майк был далек от искусства – ничего не сказать. В школе на уроках рисования был тем самым парнем, который сдавал кривые натюрморты и получал тройки из жалости. В музеях бывал дважды в жизни, оба раза на школьных экскурсиях и оба раза мечтал только об одном: чтобы это поскорее закончилось. — Я пойду с тобой. — Не нужно, это пустяк. — Отмахнулся Уилл, — Я буквально забегу на час, максимум. Ты даже заметить не успеешь. — Ладно... – Выдохнул он. Если это поможет ему справиться с тем дерьмом, в котором они застряли, то пусть хоть все стены тут изрисует, вообще без проблем. Пусть изведет тонну краски, испортит каждую простыню в доме, заляпает полы – плевать, Майк его только похвалит. … На что Майку не было плевать, так это на тишину в собственном доме, которая резанула уши сразу после ухода Уилла. Он включил телевизор, там шла какая-то реклама, раздражающе жизнерадостная. Ну хоть какое-то подобие жизни. К счастью, Уилл и впрямь вернулся через час. Он сразу закрылся в гостиной, хоть и не буквально – замка там не было – но дал понять совершенно однозначно: не беспокоить. Притащил холст, сумку с красками, какие-то тряпки и банку с водой. Расставил все это посреди комнаты в хаотичном порядке, но с таким важным видом, будто в этом была куда более сложная система, чем Майк мог осознать. Сдвинув журнальный столик к стене и начал. Майк говорил себе, что не подслушивал, а просто случайно «слышал» его через стену: шорох кисти по холсту, плеск воды в банке, иногда тихое, неразборчивое бормотание, как будто Уилл разговаривал сам с собой. Или с картиной. Любопытство сжирало заживо. Майк раз пять ловил себя на том, что стоит в коридоре и пялится на закрытую дверь, как идиот. Как ребенок, которому запретили смотреть телевизор. Хотелось заглянуть одним глазком, на секундочку. Просто посмотреть, что там Уилл творит. Что за идея не давала ему покоя. Но Уилл попросил не мешать, и Майк не мешал. Вместо этого он вернулся к документам. Бесполезным, бессмысленным, никуда не ведущим документам. Он перечитывал их уже в третий раз, и от этого они не становились полезнее. Утопления. Несчастные случаи. Закрытые дела. Никаких свидетелей, никаких зацепок, никаких упоминаний кассеты. Тупик. К полудню он сдался. Ладно. Может, он не там ищет. Может, нужно копнуть глубже, найти источник. Найти ту самую девочку с кассеты, кем бы она ни была при жизни. Дети. Утонувшие дети. За последние... Двадцать лет? Тридцать? Сколько ей было на записи – семь? Десять? Сложно сказать, за этими волосами лица не разобрать. Двадцать лет для начала. Посмотрим, что найдется. Майк заглянул в гостиную. Уилл стоял к нему спиной, полностью поглощенный холстом. Не обернулся. Кажется, даже не услышал. — Я в участок, — сказал Майк. — Вернусь через пару часов. Уилл неопределенно махнул рукой, кисть продолжала двигаться. В участке Майк провозился дольше, чем рассчитывал. Архивы были рассортированы кое-как, половина дел оцифрована, половина нет. Джексон поймал его у стеллажей и минут пятнадцать расспрашивал про «того парнишку», которого Майк притаскивал вчера. Пришлось врать что-то про сына знакомой, про неприятности в семье, про временное жилье. Джексон не поверил, но отстал. К вечеру Майк вернулся домой с коробкой, набитой папками. Двадцать три случая – двадцать три ребенка, утонувших в округе за последние двадцать лет. Он устроился на кухне, чтобы не мешать Уиллу. Разложил папки по датам, сделал себе кофе и начал читать. Эмили Картер, шесть лет, утонула в озере. Тело нашли через два дня. Несчастный случай. Маркус Дженкинс, девять лет, тоже утонул в озере. Следов насилия нет. Несчастный случай. Сара Митчелл, семь лет... Истории сливались в одну. Одинаковые в своей безнадежности. Дети, которые ушли и не вернулись, родители, которые их не уберегли, водоемы, которые не отдавали тела неделями. А ведь городок у них маленький, казалось бы, откуда столько происшествий? Он вдруг подумал, что вода намного опаснее, например, огня, как минимум потому, что не выглядит опасной. Огонь кричит о себе языками пламени, шипением и запахом гари. Все привыкли, что дотронешься – и будет больно. Потому огонь уважают, перед ним отступают, им пытаются управлять. Вода же – тихая обманщица. Она гладит кожу ласковыми волнами, играет бликами, обещает очищение и жизнь. Мы доверяем ей, забывая, что в любой момент она может стать могилой, не изменив своей сути. Без разбора, без ненависти, как огромный, безразличный цикл. Возможно, самое страшное всегда носит маску безобидности Что больнее: утонуть или сгореть? Замерзнуть насмерть? Утонуть в ледяной воде? Утонуть… Это паника, разрывающая грудь. Борьба, которая только ускоряет конец. Легкие, обжигаемые отсутствием воздуха. Сознание, гаснущее в зеленой мути. Сгореть? Здесь, наверное, счет идет на секунды, пока нервы не превратятся в уголь. Боль запредельная, яркая, но, возможно, короткая. Замерзнуть. Говорят, это похоже на сон, говорят, в какой-то момент тебе становится жарко. Холод обезболивает, убаюкивает. Ты просто засыпаешь, перестав быть собой. Это смерть-предательница, которая целует в лоб, укутывая ледяным саваном. А ледяная вода… Это комбинация. Сначала шок, удар холодом, парализующий тело. Потом та же паника утопления, но замедленная, происходящая в оцепеневшем, почти нечувствительном теле. Двойная ловушка: ты мерзнешь и тонешь одновременно, и ни одна из стихий не дает тебе забыться. … — Майк? – Из коридора донесся усталый голос Уилла, но в нем была какая-то странная нота. Торжественность? Удовлетворение? — Я закончил. Можешь посмотреть. Майк поднялся так резко, что едва не опрокинул стул, но на пороге гостиной замер. Шторы были все еще задернуты, только теперь Уилл включил торшер – тот самый, с мигающей лампочкой. Свет дрожал, и от этого казалось, что картина на холсте шевелится. Дышит. Смотрит. — Черт возьми, — выдохнул Майк. Уилл стоял в стороне, вытирая руки тряпкой. Его пальцы были перепачканы краской: черной, серой, болотно-зеленой. Казалось бы, откуда? Судя по картине, она была написана так, будто краски замешаны на саже и запекшейся крови, а не на обычном масле или пастели. Под глазами у Уилла залегли тени глубже, чем утром. Он выглядел опустошенным, но Майк почти не смотрел на него. Он смотрел на холст. Первое, что бросалось в глаза – это густая, вязкая, почти осязаемая темнота, заполнявшая большую часть пространства. Это была живая тьма, клубящаяся, шевелящаяся, словно Уилл каким-то образом поймал на холст саму суть мрака. И из этой тьмы проступало лицо. Неестественно бледное, с синеватым оттенком утопленника в глазницах и вокруг сжатых губ. Мокрые волосы облепили щеки, лоб, подбородок. Эти черные пряди были больше похожи на водоросли, на щупальца, на что-то живое и голодное. Вода стекала с них, капала вниз, и там, внизу холста, темнота становилась еще гуще, еще чернее, как будто разверзалась бездна. В широко раскрытых и непропорционально больших глазницах стоял не просто ужас, а глубокое, бездонное безумие. Они смотрели прямо на Майка. Не мимо, не сквозь – прямо на него. И в них не было ни капли человечности. Только голод. Только холод. Только бесконечное, терпеливое ожидание. Рот приоткрыт. Между посиневших губ виднелись зубы – мелкие, детские. Из уголка струилась тонкая, темная струйка, растворяющаяся в складках платья. Это могла быть вода, кровь или тень. Уилл, наверное, специально оставил это на усмотрение зрителя, потому что платье он особенно выделил. Его неестественная белизна казалась единственным источником света на картине. Пальцы тоже были написаны с болезненной тщательностью, каждый сустав казался опухшим от сырости. Уилл не пощадил холст: фактура была грубой, почти яростной, мазки не ложились, а вгрызались в холст, оставляя рубцы краски. Майка затошнило. Он видел многое за годы службы: трупы, места преступлений, фотографии, от которых нормальные люди падали в обморок. Он научился отстраняться, смотреть холодно и профессионально, не пропускать через себя. Но это... Это было другое. Это было как смотреть в лицо кошмару. Буквально – в лицо. Уилл каким-то образом вытащил этот образ из своих снов, из своего ужаса, и перенес на холст. Каждая деталь на картине кричала о страхе, о том, что художник рисовал это не рукой, а оголенным нервом. Майк вспомнил картину, которую видел однажды в книге. Репродукция, дешевая печать, но образ врезался в память. Чудовище с безумными глазами, пожирающее человеческое тело. Тогда, в детстве, Майк захлопнул книгу и неделю боялся темноты. Картина Уилла была из той же породы. Из тех образов, которые поселяются под кожей и остаются там навсегда. — Это она, — сказал Уилл, не отводя взгляда от картины. Майку казалось, или он глядел на нее почти зачарованно?.. — Я видел ее вчера. И сегодня... Сегодня она наконец стала четкой. — Ты... — Он сглотнул, боясь, что Уилл сошел с ума. Просто не выдержал вчера и сломался. Потому что человек в здравом уме никогда не смог бы создать что-то… Такое. Горло пересохло. — Ты в порядке? Уилл криво улыбнулся. — Не знаю. Майк снова посмотрел на картину. Девочка смотрела в ответ, и что-то в ее лице было знакомым. Точнее, он его видел. Сегодня. Недавно. Где-то среди бесконечных страниц и выцветших фотографий, которые он листал весь день. Мозг лихорадочно перебирал образы. Эмили Картер – нет, у той были светлые волосы. Сара Митчелл – нет, слишком маленькая. Кто-то еще. Кто-то... — Майк? — голос Уилла донесся как сквозь вату. — Ты чего? Он не ответил. Развернулся и почти бегом бросился на кухню. — Майк?! Папки лежали там, где он их оставил: разбросанные по столу, раскрытые на случайных страницах. Майк начал рыться в них, откидывая одну за другой. Лишь бы это не оказалось иллюзией его воспаленного мозга, лишь бы он действительно это видел, а не выдумал от отчаяния. — Что происходит? — Уилл появился в дверях. — Ты что-то нашел? — Лицо, — выдохнул Майк, не отрываясь от бумаг. — Я видел это лицо сегодня в одном из дел. Страницы мелькали под пальцами: черно-белые фотографии, протоколы осмотра, заключения экспертов. Мертвые дети смотрели на него с выцветших снимков, и от этих взглядов по спине бежал холодок. Сколько их было? Десятки? Он листал их весь день, пока лица не начали сливаться в одно. Но то лицо с картины Уилла было другим. Оно зацепилось за память, застряло где-то на краю сознания, как застревают образы из ночных кошмаров: просыпаешься, и все выветривается, кроме одного. Кроме того, что смотрело на тебя из темноты. — Ты уверен? — Нет. Да... Не знаю. Майк вдруг замер с папкой в руках. Выцветшая обложка, потрепанные края. Дело номер восемьдесят семь дробь шестьдесят четыре. Он открыл, и его прошибло холодом. С фотографии на него смотрела она. Живая, на этом снимке еще живая. Школьное фото, дешевый фон в разводах, натянутая улыбка. Но глаза те же самые – темные, огромные. И волосы черные, длинные, почти до пояса. — Элизабет Кларк, — прочитал Майк вслух. Голос охрип. — Восемь лет. Найдена в водохранилище восемнадцатого мая тысяча девятьсот семьдесят второго года. Уилл подошел ближе и заглянул через плечо. Майк почувствовал его дыхание на своей щеке, но сейчас было не до этого. —Она... Она утонула? Майк пролистал страницы. — Тело обнаружено рыбаком в семь тридцать утра... Признаков насильственной смерти не выявлено... Время смерти – приблизительно конец декабря прошлого года – именно с этой даты она числилась пропавшей. — Майк лихорадочно складывал пазл, боясь упустить любую деталь, — Видимо, никто не знал, что она утонула. С приходом весны лед растаял, и ее тело вынесло на берег. Так или иначе, дело закрыто как несчастный случай, — Он перевернул еще несколько страниц. — Расследование вел... — он прищурился, разбирая выцветшую подпись, — шериф Уолтер Брукс. — Шериф? — Бывший. Он ушел на пенсию лет десять назад. Может, пятнадцать. — Майк потер лоб, пытаясь вспомнить. — Я слышал о нем, когда только пришел в участок. Про него много говорили, в основном хорошее. Крепкий был мужик, жесткий. Уилл взглянул на фотографию девочки. Ее темные глаза и детская улыбка здесь совсем не вязались с тем кошмаром на холсте. Совершенно разные люди, но с одним лицом, разделенным пропастью почти в двадцать лет и целую смерть. — Завтра, — сказал Майк, закрывая папку. — Завтра с утра поедем к нему. — А если его нет в городе? Или он не захочет говорить? — Тогда заставим. … Они легли, как прошлой ночью. На бок, лицом друг к другу. Лунный свет пробивался сквозь шторы, рисуя на одеяле бледные полосы. Несколько минут в комнате царила тишина, разбавляемая лишь еле слышным дыханием и тиканье часов в коридоре. Молча смотреть другому человеку в глаза и понимать, что он смотрит в твои в ответ было странно, даже пугающе. Как будто вы каким-то образом вышли на новый уровень коммуникации, изобрели совершенно новую языковую систему, которую ни один лингвист в мире не сможет разгадать. А ведь они даже не сговаривались, просто что-то само щелкнуло. Контакт установился. Частоты совпали. Майк мог читать Уилла как открытую книгу по движению бровей, по дрожи ресниц, по тому, как тот закусывал губу или отводил взгляд. Каждый жест – слово. Каждый вздох – предложение. Каждое трепетание ресниц – абзац. И Уилл, судя по всему, читал его так же. — Майк... — голос едва слышный, почти неразличимый. — Можно... Можно тебя обнять? Что-то сжалось у Майка в груди. Больно и сладко одновременно. — Да, — выдохнул он. — Можно. Уилл придвинулся ближе осторожно, почти робко, как будто боялся, что Майк передумает. Его рука легла поперек груди Майка, голова устроилась на плече. Холодный нос ткнулся куда-то в шею. Майк обнял его в ответ как самое дорогое, что когда-либо держал. Сердце колотилось как бешенное, и Уилл наверняка это слышал, потому что Майк слышал сердце Уилла – оно колотилось так же. То ли от страха, то ли от чего-то другого, чему он не мог подобрать названия. Он лежал в темноте, чувствуя тепло чужого тела, слушая чужое дыхание, и думал о том, как быстро все изменилось. Теперь у него под боком спал человек, которого он знал меньше недели и за которого он готов был драться с призраками, монстрами, да хоть со всем миром. Человек, от одной улыбки которого у Майка перехватывало дыхание. Господи. Он влюбился. Осознание накрыло его как ледяная волна – внезапно, оглушающе. Он влюбился. В разгар кошмара, за несколько дней до возможного конца он умудрился влюбиться. Это было безумием. Это было катастрофой. Это было самым неподходящим временем с самыми неподходящими обстоятельствами. И вместе с тем это было лучшее, что случалось с ним за последние годы. Майк закрыл глаза. Сердце все еще колотилось, но теперь это было почти приятно. Ужас и восторг мешались в груди, переплетались, становились чем-то новым. Он с удивлением чувствовал, как что-то старое, заржавевшее, давно забытое внутри него со скрипом снова поворачивается. Как механизм, который простаивал годами и вдруг снова заработал. Больно. Непривычно. Правильно. Так вот как это ощущается. Он думал, что разучился. Думал, что та часть его, которая умела чувствовать что-то кроме усталости и раздражения, давно атрофировалась за ненадобностью. Как мышца, которую перестали тренировать или язык, на котором перестали говорить. Теперь все встало на свои места. Все эти взгляды украдкой, все эти случайные касания, от которых по коже бежали мурашки. Вся эта паника при мысли о том, что Уилл может умереть. Это было не просто чувство долга, не просто обещание Джулс. Это было начало падения, когда земля уходит из-под ног, желудок подскакивает к горлу, и ты летишь вниз, не зная, что ждет в конце. Мягкое приземление или удар, от которого не оправишься. Майк никогда не любил высоту, но сейчас он падал и не хотел останавливаться.