Трон, Власть, Лавры

Он заслуживает этого. Каждую колючку этого. Каждый острый взгляд. Каждое холодное плечо. Каждую анонимную радиопосылку, что впивается зубами в его кожу. Он разрушил 2021-й. Он разрушил Макса. Он разрушил всё. Макс не разговаривал с ним. Всё так же. Четыре года тишины, обращённой в оружие. Четыре года притворства, что та авария была просто несчастным случаем, а не великим расколом их жизней. И всё же, даже в тишине, Макс был самым громким звуком в мире Шарля. Его машина в зеркалах. Его имя в протоколах. Его присутствие, огромное и обжигающее, давило на каждый вдох Шарля. И всё же Шарль лидирует. Он не улыбается этому. Не злорадствует. Не празднует. Он побеждает и растворяется, призрак в красном, сбегая с подиумов, словно они жгут ему кожу. Он ведёт машину, будто ему есть что доказать. Но Шарль знает правду. Он ведёт машину, будто ему есть за что искупать вину.

***

Шарль просыпается каждый день до рассвета. Не потому что тренируется. Не потому что это полезно для результативности. Он просто… не может спать после четырёх утра. Если заснёт — кошмары становятся хуже. Такие, где руль блокируется в его руках, где мир заваливается на бок, а машина Макса исчезает в дыму. Где Макс стоит рядом с ним, и что-то красное стекает по его лицу, и он говорит: «Ты всё разрушил». Поэтому он бежит. Ещё до того, как небо понимает, что наступило утро. Он надевает кроссовки и бежит, пока не заболят колени и не загорятся лёгкие, пока сознание не опустеет, и в нём не останется ничего, кроме резкого звука его дыхания и шлепка подошв по асфальту. Он больше не слушает музыку — с тех пор, как на shuffle однажды заиграл The Sound of Silence, и он остался рыдать на бордюре, словно его подстрелили. Но он больше не плачет. Это прошлый этап. Это был 2022-й. Теперь он просто замолкает. Иногда он забывает поесть. Не специально. Просто… не замечает. Всегда есть ещё одна встреча, ещё одна сессия на симуляторе, ещё одно обязательное интервью, ещё один раз, когда кто-то называет его безжалостным с улыбкой, не доходящей до глаз. К тому времени, как он возвращается в свой гостиничный номер, уже час ночи, и он говорит себе, что слишком устал, чтобы заказать еду в номер, что голод — это хорошо, он держит в тонусе. Карлос заметил однажды. Оставил протеиновые батончики на его столе и не проронил ни слова. Шарль выбросил их. Он хранит все статьи. Каждый мерзкий заголовок, каждый твит, где его называют фальшивкой, мясником, змеёй в красном. Сохраняет их в папке на телефоне с названием «Топливо». Говорит себе, что это мотивирует. Не признаётся, как читает их поздней ночью, и каждое слово впивается в рёбра, словно зазубрина, словно искупление. Он не ходит к терапевту. Фред предлагал. Шарль сказал, что всё в порядке. Он улыбнулся, когда говорил это. Так люди и понимают, что он лжёт — по улыбке, не доходящей до глаз, той, что слишком широка. Той, что раньше ненавидел Макс. Он купил боксёрскую грушу. Повесил в своей квартире в Монако. Использует её каждую ночь после плохой сессии, когда цифры складываются не в его пользу или когда Макс выдаёт фиолетовые сектора, и весь паддок светится от гордости. Он наматывает бинты на руки неправильно, специально, чтобы костяшки разбивались о холст. Говорит себе, что кровь делает это реальным. Что это помогает. Это не помогает. Он реже звонит матери. Общается с Лоренцо только по делу. Он не был дома больше года. Монако теперь кажется ему мавзолеем, каждый угол забит воспоминаниями, которых он не заслуживает. У него есть Лео, по крайней мере. Иногда он обнимает его слишком сильно, Лео скулит, и Шарль шепчет «прости» снова и снова, пока они оба не оказываются свернувшимися калачиком на полу в луже тишины. Он смотрит гонки Макса. Каждую. Делает вид, что нет. Но ноутбук всегда открыт. Звук всегда выключен. Он не знает, зачем так истязает себя. Может, это и не истязание. Может, это поклонение. Он больше не пишет. Ни музыки, ни стихов, даже тех строчек, что раньше строчил на задних страницах своих блокнотов. Пробовал однажды, несколько месяцев назад, когда одиночество стало невыносимым. Но первая же строчка была je suis désolé, и он смотрел на неё два часа, прежде чем вырвать страницу и сжечь на балконе. Пепел ветром занёс обратно в гостиную. Он его не убрал. Он лежит там до сих пор. Словно призраки.