Трон, Власть, Лавры

Он переехал в Монако. Новые апартаменты не выходят на гавань. Не выходят на трассу. Они выходят на бетонную стену и жалкий клочок неба. Шарль говорит, что так тише. Меньше отвлекает. Но когда он открывает жалюзи, всё равно щурится, словно ждёт, что увидит, как ливрея Red Bull пронесётся по горизонту. Он начал носить браслет на правом запястье. Тонкий, плетёный шнурок. Цвета голландского флага. Никто не замечает. Даже камеры. Он дешёвый. Выцветает после первых же душей. Он меняет его. Каждую неделю. На такой же. Пресса как-то раз, уже четверть сезона спустя, спросила его: он думает, этот год может быть его? Шарль улыбнулся. «Возможно, — сказал он. — Если Макс позволит». Он всё ещё входит в повороты так, будто на кону — конец света. Инженеры говорят, это продиктовано данными. Просчитанная агрессия. «Изящная агрессия», — называют они это, словно Шарль Леклер, вундеркинд, лучшее, что есть у Ferrari, — мог быть чем-то, кроме изящного. Но телеметрия не показывает, как он держит ногу на газе лишние пол-сердцебиения перед восьмым поворотом, или как дёргаются его руки на руле каждый раз, когда он оказывается в зоне DRS за Максом Ферстаппеном. Никто не видит, как его глаза становятся пустыми в зонах торможения, словно его там и нет вовсе. Словно он где-то в другом месте. Или нигде. Фред это видит. Фред наблюдает с боковой линии пит-стопа, с его сжатой челюстью и побелевшими от хватки костяшками на клипборде, и говорит команде, что это «уверенность» и «атакующий стиль», но его гарнитура уже заглушена, когда он тихо добавляет: «Или он снова пытается умереть». Вне трассы всё хуже. Там нет телеметрии. Только Шарль, мотор и ничего между ним и каждым красным светом. Он начал ездить по дорогам, как по трассам — каждую круговую развязку воспринимал как шикану, каждый тоннель в Монако — как прямую. Как-то раз он сказал Жорису, смеясь, что иногда представляет себе жёлтые флаги на набережной. Что пробки — это просто формировочный круг, если ты достаточно смел. Жорис не засмеялся в ответ. Жорис перестал садиться с ним в машину. Дукати он купил во вторник. Вошёл в салон один, выбрал самую быструю модель, с репутацией кусаться. Не проехал тест-драйв. Не задал вопросов. Оплатил полностью. Пригнал домой в полночь под дождём. На следующее утро Фред был в его квартире. Он не постучал. «Ты больше не сядешь на эту штуку». Шарль моргнул на него. Всё ещё в гоночном комбинезоне с ночной поездки, волосы мокрые, глаза в кровяных прожилках. «Ты больше не двадцатилетний, — отрезал Фред. — И ты не бессмертный». Шарль только пожал плечами. «Я не разбился». «Не в этом дело». Он долго молчал. Просто стоял на кухне, с его мокрых рукавов капало на плитку. В конце концов, он поднял взгляд. «Я не разбился, — повторил он, но тише. Словно, может, хотел разбиться. Словно, может, в этом-то и было дело». Фред конфисковал Дукати той же ночью. Приказал механикам отвезти его на склад и никогда не говорить Шарлю, куда его положили. Шарль так и не спросил. Но иногда он смотрит на шлем на полке — не гоночный, а чёрный матовый дорожный шлем с тонированным визором и царапиной на подбороднике от той ночи, когда он слишком сильно наклонился на мокром повороте — и его рука дёргается. Он говорит, что дело в свободе. Что иначе мир движется слишком медленно. Что ему нужна скорость, чтобы думать. Но он не думает, когда ведёт. Уже нет. Не о гонках. Не о титулах. Не о Максе. Особенно не о Максе. О Максе, который всё ещё смотрит на него так, будто ждёт новой аварии. О Максе, который всё ещё не будет с ним разговаривать, если только FIA не заставит. О Максе, которого Шарль так и не разлюбил. Он берёт каждый апекс, словно это извинение, которого не может произнести вслух. Оставляет чёрные полосы вины на каждой трассе в Европе. Паддок называет это возвращением. Пресса называет это концентрацией. Фред называет это ужасающим. Но Шарль не говорит ни слова. Он просто продолжает ехать. Быстро. Словно гонится за чем-то, что уже потерял.