Трон, Власть, Лавры

В ту ночь в Сузуке шёл дождь, когда Шарль перелез через перила балкона. И не кинематографический дождь — не драматичный, не яростный, не какая-нибудь поэтичная гроза, в которой можно было бы притвориться, что она смывает с тебя всё. Просто морось. Слабая, серая, непрекращающаяся, словно мир тихо плакал на заднем плане и надеялся, что никто не заметит. Шарль не планировал этого. Не было записки, ни широкого жеста, ни символизма. Просто ощущение. Просто усталые ноги, стук в висках и сердцебиение, которое не хотело успокаиваться. Он задержался допоздна. Симуляторы. Пресса. Обычное дело. Вернулся в отель около полуночи. Лифты медленно тащились. Вот и всё. Лифты медленно тащились, он устал, лестница казалась бесконечной, а балкон был прямо здесь. Поэтому он перелез. Третий этаж. Босиком, в гоночном худи, с рукавами, слишком длинными, ткань промокла от дождя. Он даже не разбежался. Просто перекинул одну ногу, словно сходил с бордюра. Словно бетон внизу был не в трёх этажах под ним. Словно ему было всё равно. Он упал на газон рядом с погрузочной площадкой. Растянул запястье. Ободрал внутреннюю сторону локтя. Ничего не сломал. Что казалось несправедливым. Растяжение и пара ссадин за то, что могло бы стать всем. Медики сказали, что ему повезло. Шарль не чувствовал себя везучим. Он вообще ничего не чувствовал, по правде говоря. Просто холод. Фред видел это из окна лобби. Он стоял у торгового автомата, пытаясь выбрать между лимонным чаем и водой, когда поднял глаза и увидел, как тень падает с балкона третьего этажа, словно выброшенное полотенце. Фред побежал быстрее, чем за последние двадцать лет. К тому времени, как он добрался до Шарля, тот уже сидел, отряхивая грязь с рук с тем же раздражающим, пустым спокойствием, которое он всегда использовал, когда ему было больно. Таким, что заставляло думать, будто с ним всё в порядке, если не знать лучше. Фред знал лучше. «Какого чёрта ты творишь?» — выпалил он, голос охрипший, сердце колотится, колени подкашиваются от адреналина. Шарль моргнул на него. Дождь застыл на ресницах. Крошечная капля крови стекала с запястья на манжет худи. «Не хотел ждать лифт». Фред уставился. «Я не шучу», — добавил Шарль. «Ты…» Фред закрыл глаза, сосчитал до трёх. «Ты прыгнул с третьего этажа, потому что не хотел ждать лифт?» Шарль пожал плечами, словно это было очевидно. Словно сумасшедшим был Фред. «Ты идёшь к терапевту». «Нет». «Это не было вопросом». «Я сказал, я в порядке». «Меня не волнует». Но Шарль не пошёл. Он кивал на встречах. Говорил, что запишется на приём. Улыбался, заполняя бумаги. Обещал Жорису, что попробует. А потом — не делал этого. На следующей неделе он снова был в машине. Запястье всё ещё в бинтах. Вёл яростнее, чем когда-либо. Выдавал фиолетовые сектора, словно ему нужно было что-то доказать. Фред смотрел с боковой линии пит-стопа, сжав кулаки за спиной. Ему хотелось закричать. Встряхнуть его. Но Шарль больше не был мальчиком. И если Фред будет продолжать пытаться его спасать, Шарль будет только убегать быстрее. В ту ночь Фред приказал службе безопасности заблокировать доступ на все балконы в отеле до конца сезона. Шарль не сказал ни слова. Но иногда, ночью, он всё ещё прислоняется к окну любого отеля, в котором они находятся. Всё ещё открывает его достаточно, чтобы впустить ветер. Всё ещё смотрит вниз на бетон, словно там, внизу, тише. Словно, может, там было бы меньше боли.

***

Он обжёг руку в Зандворте и никому не сказал. Это было глупо. Кофейник в гостевой зоне. Его там даже не должно было быть — медиа-день давно закончился, и большая часть персонала разошлась по домам. Но Шарль задержался. Он теперь всегда задерживался. Сидел в пустых комнатах и слушал гул торговых автоматов, жужжание люминесцентных ламп, тихий шум телевизоров, которые никто не смотрел. Это заставляло тишину казаться не одиночеством, а белым шумом. Он не спал. Его глаза были впалыми и стеклянными, в тёмных кругах того оттенка серого, который не смыть. Он подумал, что кофеин может помочь. Потянулся за кофейником. Тот выскользнул. Сработали рефлексы — недостаточно быстро. Металлическая колба опрокинулась и вылила обжигающую жидкость на его руку. Он не вскрикнул. Не дёрнулся. Просто смотрел, как кожа краснеет и вспучивается, как пар поднимается от его костяшек, словно благовония. После этого он пошёл в свою комнату. Перевязал ожог бинтом. Принял одно из оставшихся обезболивающих со времён Сильверстоуна. Не сказал команде. На следующий день выехал на практику с пальцами, скованными и покрытыми волдырями внутри перчатки. Его инженер заметил небольшое падение темпа во втором секторе. Спросил об этом по радио. Шарль сказал, что ветер усилился.

***

Он разбил зеркало в Монце. Не нарочно. Не совсем. Он и так был на взводе, плечи напряжены от тяжести заголовков и взглядов. Макс взял поул, опередив на две десятых, и Шарль после этого сказал всё, что нужно. «Завтра будем давить». «У нас есть темп». «Я доволен машиной». Он не был доволен. Он вернулся в комнату гонщика. Стены были слишком белыми, свет слишком ярким, тишина слишком громкой. Он увидел себя в зеркале над раковиной — бледный, измождённый, глаза как у голодающего — и что-то внутри него треснуло. Просто трещинка. Просто вспышка. И тогда его рука взметнулась. Это был не удар. Скорее отчаянный шлепок. Мольба выпустить его из собственного отражения. Стекло разбилось, паутиной трещин расходясь по его изображению. Осколок впился в основание ладони и распорол её. Он обмотал её туалетной бумагой. Сказал медику, что порезался, когда брился. После этого он перестал пользоваться зеркалами. По крайней мере, настоящими. Стал проверять причёску в чёрном глянце ореола Ferrari. Он мог выносить свой вид, только когда на нём был шлем. По крайней мере, у той версии была цель. По крайней мере, та версия всё ещё была быстрой.

***

Был случай в Катаре, когда он заперся босиком в своём гостиничном номере в три часа ночи, стоя в коридоре в одних спортивных штанах и худи команды Ferrari на два размера больше. Сказал, что просто нужен воздух. Сказал, что забыл ключ. Служба безопасности нашла его сидящим на полу и уставившимся на знак аварийного выхода, словно он пытался прочесть священное писание. Он извинился. Улыбнулся. Он всегда улыбался. А потом была Имола. Худший случай. Он сел в машину один после долгой сессии на симуляторе. Опять поздно. Паддок пуст. Снова дождь. Дождь всегда шёл, когда что-то шло не так. Он не поехал длинной дорогой обратно в отель, как обычно. Вместо этого выбрал горную дорогу. Она петляла через лес, крутые повороты и никаких отбойников. Ночью там никто не ездил. Никаких камер. Никаких огней. Он поехал быстро. Слишком быстро. Он почувствовал, как шины на мгновение отрываются от земли — всего на мгновение — и на полсекунды его сердце замерло. Не от страха. От покоя. Словно он мог просто исчезнуть в лесной чаще, стать именем на мемориальной доске в Маранелло, увековеченным, как увековечены призраки. Но шины коснулись земли. Он поймал занос. Машина удержалась. Тогда он закричал. Не от страха. Не от боли. От горя. Он хотел умереть, и у него даже это не получилось как следует. Он припарковался в трёх кварталах от отеля и пошёл пешком под дождём. Жорис увидел его утром, промокшего до нитки и дрожащего, с ключ-картой, зажатой в руке так сильно, что костяшки побелели. «Ты в порядке?» Шарль моргнул. Сглотнул. «Не спал». Жорис не поверил ему. Но не стал давить. Больше никто не давил. Они просто наблюдали. Они наблюдали, как человек опустошает себя гонка за гонкой, уик-энд за уик-эндом. Наблюдали, как он ведёт машину, словно смерть — это решение, принимаемое за долю секунды. Наблюдали, как он вздрагивает от резкого звука, замыкается при виде зеркал и перестаёт вздрагивать, когда обжигается. Они наблюдали, как оболочка Шарля Леклера движется всё быстрее и быстрее. И они ликовали. Потому что время круга было хорошим. Потому что Ferrari лидировала в чемпионате. Потому что никто не хотел быть тем, кто спросит, сколько ещё фиолетовых секторов понадобится, чтобы он наконец, наконец перестал подниматься на ноги.