Трон, Власть, Лавры

Иногда Шарль забывает, почему Макс не смотрит на него. Почему тишина висит между ними в паддоке, в комнате заминки, на ступенях подиума, словно колючая проволока. Почему Макс проходит мимо, словно они никогда не были мальчишками в картинге, детьми с огнём в животе и зеркалами вместо глаз. Иногда, на кратчайшее мгновение, Шарлю кажется, что, возможно, не всегда было так. Может, когда-то был смех. Может, когда-то было тепло. Может, то, как Макс однажды сжал его руку на чемпионском подиуме… нет, это не так. Этого не было. Или было? Поэтому он проверяет. Открывает заметки. «2021. Абу-Даби. Последний круг. Я вынес его. Не специально. Не удержался». «Сошли оба. Победил Льюис». «Макс не орал. Не говорил. Просто сел рядом. У него дрожали руки». «Я извинился». «Он не посмотрел на меня». «И больше никогда не смотрел». Слова теперь кажутся статикой. Словно читаешь чужое горе, написанное чужим почерком. Но они — его. Он знает, потому что всегда заканчивает гоночные заметки точкой и ничем больше. Никаких завитушек. Никакой завершённости. Так он помнит. И каждый раз, когда он это делает, что-то пустое раскалывается у него внутри под рёбрами, и Шарль зашнуровывает кроссовки с поспешностью человека, борющегося за выживание. К 3:07 он уже бежит. Не трусцой. Не прогуливается. Бежит. Словно за ним гонится прошлое. Бетон под стопами. Дыхание с хрипом. Сердцебиение — крик. Он никому не рассказывает. Никто не знает. Иногда Фред пишет в шесть утра, спрашивая, почему камеры наблюдения в отеле засекли его мокрым и трясущимся в лифте. Шарль врёт и говорит, что не мог спать. Иногда звонит Артур, и Шарль забывает, что снова пропустил чей-то день рождения. Иногда Антонио оставляет протеиновые батончики в его шкафчике, словно это мирная жертва. Но никто из них не знает, что он не помнит, делал ли он это на прошлой неделе. Или на той, что была до неё. Или на той, что была до той. Шнурки всё ещё покрыты засохшей кровью с того раза, когда он упал в Баку. Пара кроссовок с разорванными подошвами, которую он не выбрасывает, потому что не уверен, значил ли тот забег что-то. Он не помнит, что. Но боль всегда возвращается. Как и пробежка. Лео ему пришлось отдать маме. Сказал ей, что слишком занят чемпионатом. Однажды Шарль забывает имя Оскара. Они в гостевой зоне Ferrari, после гонки, солнце золотыми каплями стекает по столу между ними, и Оскар смеётся над чем-то — мягко, легко, тот самый звук, что когда-то означал «друг». Шарль кивает, улыбается, даже, словно он здесь. Словно он слушает. Но он не слушает. И внезапно Шарль смотрит на лицо Оскара и видит лишь помехи. Он знает очертания этого человека. Голос. Австралийский акцент, смягчённый годами в Европе. Осанку. То, как он облокачивается на стол, когда чувствует себя комфортно. То, что он гонщик McLaren. Смутное ощущение, что они делили длительные перелёты, гоночные брифинги и тишину на балконе в Канаде в прошлом году. Но имя. Имя исчезло. Оно не просто забыто. Оно стёрто. И Шарль паникует, но не внешне. Никогда внешне. Его лицо остаётся вежливым, отточенно спокойным — навык, выученный смолоду, когда начали щёлкать камеры. Но внутри что-то холодное скользит по позвоночнику. Оскар всё ещё говорит. Что-то про деградацию резины. Про Ландо, наверное. Шарль делает утвердительный звук. «Да, верно», — говорит он, безопасно и уклончиво. Пока он кивает, он медленно, под столом, разблокирует телефон. Листает. Открывает приложение F1 мышечной памятью, с хирургической точностью. Гонщики. McLaren. Глаза пробегают по списку, словно шпион в собственной жизни. Вот. Оскар Пиастри. «Ты прав, Оскар», — говорит он чуть слишком быстро, чуть слишком резко, и Оскар не замечает, просто кивает и продолжает говорить. Шарль кладёт телефон. Ладони потеют. Сердце стучит чуть слишком громко в ушах. Он никому не говорит. Позже он запишет в заметки: «Сегодня забыл имя Оскара. Пришлось искать». «Всё ещё делаю вид, что всё в порядке». А потом удалит это. Потому что не хочет, чтобы это было правдой. Потому что не хочет знать, сколько ещё он может забыть.

***

Шарль стоит на верхней ступеньке подиума, залитый шампанским и вспышками камер. Играет гимн. Он не знает, чей. Он моргает раз, другой. Небо серое, но тепло. Флаги трепещут. Толпа ревёт. Он понятия не имеет, в какой стране находится. Он слегка поворачивается, бросает взгляд на вторую ступень. Там стоит мужчина. Блондин. Высокий. Спортивный. Мужчина едва улыбается. Напряжённо, уголки глаз в морщинках. Он выглядит как незнакомец. Шарль его не узнаёт. Не его лицо. Не комбинезон команды. Не номер на груди. Ничего. Они разбрызгивают шампанское. Это происходит на автомате. Шарль поднимает бутылку, его губы складываются в правильную улыбку, глаза прищурены как надо. На фотографиях это выглядит настоящим. На самом деле — нет. Потом всё заканчивается. Он сходит вниз, сердце колотится в ушах, пальцы холодные, несмотря на жару. Блондин прямо здесь. Уже не улыбается. Шарль ищет телефон. Ему нужен телефон. Он чувствует, будто тонет. Будто он под водой, и мир говорит сквозь стекло. Тогда мужчина говорит: «Хорошая гонка». Шарль кивает. «Ты тоже». Он говорит это, как эхо. Как рефлекс. Как инстинкт выживания. Мужчина мягко смеётся. В смехе есть какая-то переливчатость. Что-то поддразнивающее, может быть. Или измождённое. Или печальное. Шарль не знает. Потом мужчина говорит: «Может, нам стоит поговорить о том, что случилось в Абу-Даби. Мы слишком долго молчали». Абу-Даби. Слово отзывается в нём чем-то. Не памятью. Пока ещё нет. Просто пульсом. Вспышкой. Звуком в темноте. У мужчины голландский акцент. Шарль не знает, почему это важно. Кто-то протягивает ему телефон. Он один раз кивает мужчине — вежливый наклон подбородка, ничего больше — и уходит, не ответив. Он открывает приложение F1. Листает до последней гонки. Подиум. Второе место: Макс Ферстаппен. Имя ничего не значит. Он не чувствует ни капли узнавания. Обои у него — просто белый фон с чёрным текстом, набранным заглавными буквами: «ПРОВЕРЬ ПРИЛОЖЕНИЕ ЗАМЕТОК». Он так и делает. Большие пальцы дрожат. Читает. «Макс Ферстаппен. 3-кратный чемпион мира. 2021: ты вынес его в Абу-Даби. Не специально. Ты извинился. Он больше с тобой не разговаривал. Ты был в него влюблён. Ты никогда ему не говорил». Зрение сужается. Он кладёт телефон. Идёт в свою комнату. Надевает кроссовки. Уходит из паддока. 15:02. Жара на шее. Привкус крови в горле. Он бежит, словно за ним охотятся. Словно у горя есть лицо, и оно его настигает. Он не помнит, делал ли он это раньше. Не помнит, в первый ли это раз или в пятидесятый. Всё, что он знает — что-то внутри него ломается. И что бы это ни было, когда-то это звали Максом.