Трон, Власть, Лавры

Блондин продолжает с ним разговаривать. Иногда в паддоке, возле пункта взвешивания. Иногда на брифинге для гонщиков, подсаживаясь рядом с тем же уставшим недовольным видом. Иногда в коридоре гоночного автобуса, опираясь рукой о стену, взгляд слишком острый для незнакомца. Иногда это кивок. Иногда слова. Иногда смех, от которого что-то в груди Шарля сжимается слишком сильно, словно орган усыхает в реальном времени. Каждый раз Шарль не знает, кто он. Только потом. Иногда, когда мужчина уходит, Шарль сразу открывает телефон. Иногда ждёт. И только спустя часы, когда он сидит в комнате для разбора гонки Ferrari с головной болью, впивающейся в основание черепа, или чистит зубы, смотрит в зеркало и не узнаёт очертания собственного рта. Тогда начинается паника. Разъединение. Тишина. Ощущение, что чего-то не хватает, что что-то не так. Сначала он проверяет приложение F1. Ищет имя гонщика, финишировавшего на одну позицию впереди или позади него, в зависимости от недели. Листает фото. Статистику. Макс Ферстаппен. Red Bull. Машина №1. Голландец. Потом проверяет обои. «ПРОВЕРЬ ПРИЛОЖЕНИЕ ЗАМЕТОК». Открывает его. Снова читает строку. «Макс Ферстаппен. 3-кратный чемпион мира. 2021: ты вынес его в Абу-Даби. Не специально. Ты извинился. Он больше с тобой не разговаривал. Ты был в него влюблён. Ты никогда ему не говорил». Иногда он читает её трижды. Иногда копирует в новую заметку и добавляет дату, словно пытается запомнить сильнее, словно повторение вобьёт это в постоянную память. Иногда добавляет строки вроде: «Он говорил со мной сегодня». «Я не знал, кто он». «Кажется, я улыбнулся». «Его голос заставляет меня хотеть плакать». Иногда не добавляет ничего. Иногда просто идёт бежать. Макс — потому что Шарль вынужден его так называть, даже если имя каждый раз кажется чужим на вкус — всегда один и тот же. Собранный, подтянутый, с краем из стали. Он не часто улыбается. Не часто шутит. Но он всегда говорит с Шарлем так, словно они должны были продолжать говорить, словно эта тишина никогда не должна была растягиваться на годы. Словно что-то поставили на паузу. Словно что-то всё ещё может начаться снова. Но Шарль забывает. Каждый раз. Макс наклонится и спросит: «Будешь бороться за победу на этих выходных?» И Шарль моргнёт. Вежливо улыбнётся. Ответит: «Всегда». Потом отступит в свой автобус и бросится проверять, кто это был. И с каждым разом не становится легче. И с каждым разом не становится менее больно. И Макс не перестаёт с ним разговаривать.

***

Однажды к нему подошёл парень в форме Haas с той безрассудной, нефильтрованной радостью, от которой Шарль вздрогнул ещё до того, как понял почему. Парень — молодой, высокий, со щеками, всё ещё слишком мягкими для жестокости пелотона — обнял Шарля, словно они старые друзья. Или семья. Или нечто среднее. Шарль не обнял в ответ. Но и не отстранился. Он стоял, моргая через плечо парня, ожидая, когда из мутных вод его памяти всплывёт форма его имени. «Не могу поверить, что в следующем году буду твоим напарником», — сказал парень, голос лопался, слегка срываясь на согласных, словно всё это было слишком огромным, чтобы удержать. «В смысле… я знаю, ты знаешь, но я просто… Шарль, я вырос, наблюдая за тобой. Я… чёрт, мне не стоит этого говорить, прости. Ты не старый, просто… я тебе подражал. Подражаю. До сих пор». Шарль улыбнулся, потому что это казалось правильной реакцией. Потому что его тело знало, как играть на автопилоте. Он кивал и тихо смеялся, надеясь, что это скроет полую тишину, звенящую у него в черепе, словно тихое скребение чего-то забытого. Парень продолжал говорить. Продолжал трещать, честно говоря. Что-то про симуляторы, про настройки машины на следующий год, про то, как Фред сказал ему, что Шарль уже поручился за него внутри команды. Его руки размахивали, словно водоросли в течении, глаза искрились, словно он на краю чего-то, что ещё его не разочаровало. Шарль открыл приложение F1 на телефоне движением, отточенным до мышечной памяти. Пролистал до раздела команд. Haas. 2025. Оливер Берман. Возраст: 20. Гонок: 17. Очков: 34. Он щёлкнул по фотографии. Белокурые кудри. Яркая улыбка. Флаг Великобритании. Всё равно ничего. Ни якоря. Ни связи. Тогда он вспомнил обои. «ПРОВЕРЬ ПРИЛОЖЕНИЕ ЗАМЕТОК». Он подчинился. И там — зарытая среди строк про Макса, среди отчаянных повторений гоночных результатов, статистики подиумов и своей группы крови — была одна-единственная заметка с заголовком «ОЛЛИ 😉» Он открыл её. «Олли — словно твой сын. Или младший брат. Или то и другое. Ты наставляешь его. Ты защищаешь его. Он приносит тебе кофе и рассказывает глупые шутки. Ты помнишь его, когда всё остальное ускользает. Ты любишь его». Что-то застряло в горле Шарля. Тепло расцвело, неожиданное, сбивающее с толку — какая-то тонкая нить в груди натянулась, словно нить воздушного змея, дёрнувшаяся обратно в небо. Парень — Олли, напомнил он себе, Олли — всё ещё говорил, всё ещё тараторил, но Шарль уже не слушал слова. Он просто… смотрел на него. Пытаясь нащупать форму воспоминания снаружи внутрь. Олли в конце концов заметил тишину и моргнул, склонив голову набок. «Ты в порядке?» Шарль кивнул. И — впервые за недели, а может, и дольше — он имел это в виду. Вроде как. Потому что даже если он не помнил Олли, тепло, которое он чувствовал, было настоящим. Знакомым. Безопасным. И это должно было что-то значить.