Трон, Власть, Лавры

Кто-то кричал на него. Громко. Надтреснуто. Голос, рвущийся по швам от чего-то отчаянного, злого, сломанного. Шарль не знал, где он находится. Комната. Белые стены. Облезающие постеры. Трофеи на полке. Кепка Red Bull на столе. Ковёр под коленями. Ковёр, на который он не помнил, чтобы заходил. Он не помнил здание. Город. Страну. Он не знал, кто он. Он не знал, кто этот мужчина — не по-настоящему — но думал, что тот, возможно, красив так, как ломаются кости под кожей. Блондин. Голубые глаза. Лицо красное от ярости или плача, или того и другого. Говорит что-то о том, что о нём не заботятся. Что Шарлю больше плевать. Что Шарль смотрит на него, как на незнакомца. Шарль сглотнул с трудом. На губах была соль. Он плакал. Он даже не знал, что плачет. Это просто… вытекало из него. Словно окно, оставленное открытым под дождём. «Я единственный, кто пытается, — говорит блондин, голос трещит, как стекло на жаре. — Я единственный… кто пытается… удержать нас. Ты даже не смотришь на меня теперь, Шарль». Значит, его зовут Шарль. Хорошо. Это… это хоть что-то. Мужчина шагает, шагает, яростный. Проводит рукой по волосам. Бьёт ногой в пустоту. «Мы спим вместе уже четыре грёбаных месяца, Шарль». Он уже кричит, так, что, кажется, стены трясутся, даже если звук негромкий. «Решающая гонка чемпионата в Абу-Даби на следующей неделе, а теперь ты даже не смотришь на меня. В чём дело, а? Это твоя стратегия? Ты заставил меня в себя влюбиться, чтобы потом разрушить?» Шарль вздрогнул. «Я… я не…» — залепетал он, голос — мокрая бумага, радио, застрявшее между станциями. «Потому что сработало, — говорит блондин, голос дрожит. — Сработало. Ты сделал это. Ты забрался ко мне в голову. Я разрушен. Я не могу вести машину, не могу спать, не могу думать ни о чём, кроме тебя». Шарль хочет что-то сказать. Что угодно. Но слова застряли. Его рот — клетка, а его мозг — пустая комната со слишком многими запертыми ящиками. «Ты трахнул меня, — говорит блондин, и на этот раз его голос разламывается пополам. — Ты любил меня. Или притворялся. А я…» Он падает на колени. Просто обрушивается, как конструкция, слишком уставшая, чтобы держать себя. «Я, блять, люблю тебя, Шарль, — шепчет он, глядя вверх, глаза широкие, мокрые, обведённые красным. — Я люблю тебя. И если это… если это был просто какой-то… ход, то, клянусь, я…» «Нет, — быстро говорит Шарль». «Нет?» — хрипит мужчина. «Нет, — снова говорит Шарль, тише, качая головой, и он не знает, почему говорит это, но слова вырываются из самой глубины его груди, словно магниты, вытащенные из камня. — Нет, я тоже тебя люблю». И это правда. Или, по крайней мере, кажется правдой. Это кажется правдой так же, как океан кажется мокрым. Как гром кажется неизбежным. Как этот мужчина перед ним кажется принадлежащим сюда, коленопреклонённым вместе с ним, разбивающимся на части в одном и том же дыхании. Блондин смотрит, всё ещё разбитый. «Тогда почему ты так отдалён? — спрашивает он, почти шёпотом теперь. — Почему ты… почему ты не разговариваешь со мной? Почему не прикасаешься ко мне? Почему смотришь на меня так, словно я не тот человек, с которым ты делил каждый вздох последние грёбаные месяцы?» У Шарля нет ответа. Потому что он не знает. Он не знает имени этого мужчины. Он не знает, где они встретились. Или как. Или когда. Или что, чёрт возьми, происходит с участием Абу-Даби и конца света. Он только знает, что его память — груда разбитого стекла, и каждый раз, когда он пытается пройти сквозь неё, режется глубже. Он не знает, почему сказал «Я люблю тебя». Не знает, в первый ли это раз или в сотый. Не знает, знает ли этот мужчина правду, знает ли кто-нибудь правду, должен ли он знать правду. «Я не хотел быть отдалённым, — шепчет Шарль. — Я не… Я не хочу быть». Блондин смотрит на него долгую секунду. А потом обнимает. Не грубо. Не сломленно. Не яростно больше. Просто — мягко. Словно гравитация. Словно инстинкт. Словно они делали это прежде, сто раз. Тысячу. Миллион ночей, падая друг в друга после гонок, после пресс-конференций, после шампанского, боли, синяков и шёпотом сказанных «я-люблю-тебя», которые всё ещё на вкус как адреналин. Они держат друг друга, и это кажется полётом. Шарль плачет у него на плече. Не рыдая. Просто дрожа. Тихие, истощённые слёзы. Его тело знает этого мужчину, даже если разум — нет. Он всё ещё не знает имени мужчины. Всё ещё не знает, почему плачет. Всё ещё не говорит мужчине, что его память — чёрная дыра, пропасть, сломанный телевизор со стёртыми каналами. Может, мужчина знает. Может, нет. Может, никто не знает. Всё, что знает Шарль, — это то, что он может вести машину. Наверное. Возможно. Шарль не отпускает. Даже когда мужчина шевелится, дыхание слегка сбивается, словно он собирается что-то ещё сказать. Даже когда воздух между ними становится горячим от чего-то, что давит на позвоночник Шарля. Он просто продолжает обнимать мужчину — держаться, словно тот исчезнет, если Шарль разожмет хоть палец.