Трон, Власть, Лавры

Макс не верит ему. Это видно по тому, как его плечи остаются жёсткими, словно он ждёт, когда пойнтлайн ударит его в лицо. «Можно я посмотрю Заметки?» — наконец спрашивает Макс, взгляд скользит к светящемуся экрану. Шарль колеблется. «Мне просто…» — Макс проводит рукой по челюсти, явно на пределе. «Мне нужно знать, есть ли что-то, о чём ты не говоришь. Потому что я чувствую, будто схожу с ума, Шарль». Шарль переминается с ноги на ногу, сердце колотится, словно он сделал что-то не так. Словно земля ушла у него из-под ног, и у него нет опоры, контекста, точки опоры. Только телефон и незнакомец, который держит его, словно обещание, которое он забыл, как сдержать. «Я хочу, чтобы ты мне доверял, — мягко говорит Шарль. — Пожалуйста». Макс поднимает на него взгляд, ошеломлённый. Шарль не добавляет, что он и сам не знает, что в приложении «Заметки». Не знает, каких призраков он там для себя оставил. Не знает, ждут ли там секреты, признания, взрывы, готовые детонировать, как только Макс откроет не ту. Он не знает. Он просто знает, что не хочет, чтобы Макс перестал ему доверять. Даже если Шарль не помнит, почему Макс доверял ему в первую очередь. Макс выдыхает, долго и медленно. «Почему одна из заметок называется «на случай если забудешь»?» Шарль замирает. Смотрит через плечо Макса на экран. И вот она. Жёлтый текст на чёрном фоне, ясно как день: на случай если забудешь. Шарль сглатывает. «Я не знаю». Голос Макса становится холодным. «Ты снова за своё?» «Какое?» «Вот это». Макс делает неопределённый жест. «Ещё одна замысловатая психологическая игра перед чемпионатом? Заставляешь меня всё ставить под сомнение, газлайтишь меня, расставляешь ловушки в собственном приложении с заметками, чтобы я в итоге выглядел сумасшедшим?» Шарль моргает. «Я… какой чемпионат?» Макс замирает. «Серьёзно? — говорит он. — Ты сейчас это делаешь?» Шарль открывает рот. Закрывает. Снова открывает. Ему нечего сказать. Он думает, что говорит правду. Он чувствует, что это так. Его рот не лжёт. Его мозг не лихорадочно придумывает оправдание. Он просто пуст. Там ничего нет. Слово «чемпионат» падает и отзывается ничем. «Я не знаю, — говорит он в конце концов. — Не думаю, что я это делаю. Я не знаю, какой чемпионат ты имеешь в виду. Я просто… я не стал бы причинять тебе боль. Я это знаю». Макс смотрит на него. Молча. Тишиной, которая обжигает. Затем Макс снова вдыхает и листает. Его палец пролистывает заметки слишком быстро, чтобы Шарль успевал читать, но каждая строка, должно быть, бьёт во что-то, потому что выражение лица Макса продолжает меняться. Челюсть сжимается. Брови сходятся. Из него вырывается резкий звук, словно вздох, который он не собирался выпускать. «Это твой дневник, — говорит Макс, потрясённый. — Шарль. Это твой грёбаный дневник». Шарль заглядывает через руку Макса, наклоняясь достаточно близко, чтобы увидеть край записи. Она датирована месяцем назад. Там сказано: если макс снова поцелует меня, я думаю, моя грудь взорвётся, но по-хорошему. словно ласковый инсульт. Шарль моргает. «Возможно», — говорит он осторожно. Макс листает дальше. Останавливается. Издаёт ещё один звук. «О боже мой, — бормочет Макс. — Это читается как парень из «Помни». Знаешь этот фильм? Тот, где чувак татуирует свою память на кожу?» Шарль пожимает плечами. «Никогда не смотрел». Пауза. «Мы буквально смотрели его вместе со всеми гонщиками в прошлом году. Я сверлил тебя взглядом. Ты, как обычно, игнорировал меня. И, Шарль…» Взгляд Макса приковывается к нему, острый, яркий и прожигающий. «Шарль, — говорит Макс, низко и медленно, — ты что, потерял свои грёбаные воспоминания?» Шарль замирает. Сердце бьётся в рёбрах. Ладони становятся влажными. В ушах стоит низкий звон. Он пытался не произносить это вслух. Пытался не признавать этого, потому что как только это выйдет наружу, это станет реальным. Как только это будет произнесено, это нельзя будет забрать назад. Но, может, это уже реально. Может, так всегда и было. Поэтому он смотрит на Макса, беспомощный, маленький и честный в худшем возможном смысле, и говорит: «В заметках так написано?» Макс просто вдыхает. Резкий, сломанный вдох, который, кажется, причиняет ему боль. Затем он смотрит на Шарля, глаза широкие от чего-то вроде неверия, страха и чего-то ещё под этим, чего-то более старого и усталого, и шепчет — «Да». И внезапно всё обретает смысл.

***

Выражение лица Макса искажается, и Шарль наблюдает за этим из-за густого тумана в собственном разуме — наблюдает, как губы Макса размыкаются, затем снова сжимаются, словно он запечатывает что-то внутри. Его глаза вспыхивают слишком многим и слишком быстро — гневом, предательством, страхом, чем-то ещё расплавленным и трудным для определения — и его большой палец возобновляет листание с лихорадочным, отчаянным исступлением. Щёлк. Щёлк. Ещё заметки. Ещё слова. Лицо Макса продолжает меняться с каждой новой записью. «Чёрт возьми», — шепчет Макс, а затем громче: «Чёрт возьми, Чарли». Его голос густой от чего-то, что Шарль принимает за сердечную боль. Или ярость. Или то и другое. Всё спутано. Всё перемешано. Шарль чувствует, будто он под водой, а кто-то продолжает кричать на него сквозь волны. Он слышит панику, чувствует её кожей, но слова медленные и размытые и не совсем доходят до костей. Макс сгибается над телефоном, словто тот истекает кровью. Там страницы. Страницы и страницы и страницы. Про каждого гонщика. Про всех, кого Шарль встречал. Их лица. Их имена. Их гоночные номера. Цвета их команд. Какие шутки они любят, какую еду ненавидят, какими воспоминаниями он с ними делился. Некоторые длинные, беспорядочные и эмоционально нестабильные. Некоторые короткие, фактологические, стерильные. Всё это напечатано, словно Шарль строил себе карту. Временный мозг. Библиотеку людей, которых он должен помнить, но не может. Макс продолжает листать. Его палец не останавливается. Некоторые записи датированы шестью месяцами назад. Некоторые новее. Некоторые имеют прикреплённые голосовые сообщения, маленькие аудиофайлы с названиями напомнить сказать карлосу про странность с мотором или не забыть что олли любит нутеллу на пицце (ты всё ещё считаешь это отвратительным) или себ=папа??? или просто не бойся макса. Шарль ловит эту последнюю через плечо Макса, и что-то внутри него сжимается. Макс пролистывает назад. Дальше. Мимо гоночных заметок, скриншотов расписаний, размытых селфи с Ландо и заметки с заголовком если оскар хмурится, это не значит, что он зол на тебя, пока — «Семь месяцев, — выдыхает Макс. Его палец замирает. «Самая старая запись, — шепчет он. — Она от семи грёбаных месяцев назад». Шарль просто смотрит на него. Оцепенело. Потому что он не знает. Ничто из этого не кажется реальным. Семь месяцев могут быть днём или десятилетием. У него сейчас нет ощущения времени. У него есть только Макс, тяжело дышащий и выглядевший так, словно он либо рухнет, либо взорвётся. «Какого чёрта, Шарль, — внезапно говорит Макс, голос повышается, трескаясь от неверия и паники. — Семь месяцев? Ты терял память семь целых грёбаных месяцев и никому не сказал?» Шарль пошатывается. Грудь сжимается. Макс не останавливается. Не даёт ему времени заговорить. «О боже мой, — шипит Макс, и теперь он плачет — действительно плачет, его руки трясутся вокруг телефона. — Ты гонялся! Ты был в грёбаной машине каждые выходные, гонялся, и ты не сказал ни единой души…» «Я не знал, — говорит Шарль, голосок. — То есть. Я знал. Но… наверное, я не хотел знать». Макс листает дальше и издаёт сдавленный, яростный звук. Его палец тычет в экран. «Это, — говорит Макс, поднимая телефон. — Эта. Эта заметка. Прочитай». Шарль читает. В заметке сказано: Не говори никому. Особенно Оскару. Оск слишком практичен и по закону стукач (ты его любишь, но). Если FIA узнает, они отнимут лицензию. Не позволяй им отнять машину. Не позволяй им снять тебя с трассы. Это всё, что ты есть. Руки Макса опускаются. Его плечи сгибаются, словно он складывается под тяжестью всего этого. Он издаёт яростный, сломанный, беспомощный рык, а затем внезапно притягивает Шарля к себе и целует в макушку так сильно, что больно. «Ты мог, блять, умереть, — шепчет Макс в волосы Шарля. — Ты мог умереть там, каждую неделю, и ты позволял этому случиться. Ты даже не вспомнил, чтобы сказать кому-то». Шарль стоит недвижимо. Он не плачет. Он не вздрагивает. Потому что он не помнит, чтобы делал что-то неправильное. Он ничего не помнит. Поэтому он просто говорит тихо: «Я гонщик?» Макс отстраняется, моргая сквозь слёзы. «Ты… что?» Шарль смотрит на него. Глаза широкие. Губы разомкнуты. Он не спрашивает, чтобы быть жестоким. Не спрашивает, чтобы быть драматичным. Он спрашивает, потому что не знает. Потому что слова звучат чужими у него во рту. Потому что шрамы на руках, мышечная память в позвоночнике, заметки в телефоне не значат ничего, пока кто-то не скажет ему, что они реальны. Он помнит трассу. Он помнит… что-то. Трибуны, может быть? Макс ахает, словно вопрос бьёт его в грудь. «О боже мой, — говорит Макс. — Ты серьёзен». Шарль просто кивает. «Я не… не знаю, — говорит он. — Я не чувствую себя им. Но, наверное, должен. Если заметки так говорят». Макс снова плачет. Теперь трясётся всем телом.