Уловка (Фальшивые парни-1)

МЭДДОКС Филадельфия не по пути, но я думаю, раз уж я уже совершаю этот чертовски длинный путь, чтобы навестить родителей, небольшой крюк не повредит. Я сел на поезд, но, когда прибыл в Филадельфию, задумался, не совершаю ли я огромную ошибку. Против здравого смысла я написал Мэтту в ночь, когда его новость утекла в прессу. То, как его раскрыли, было жестоко, и я хотел, чтобы он знал, что он не одинок. Или что-то вроде того. Я не уверен. Мой внутренний голос подсказал мне написать ему. Теперь я думаю, что это была глупая идея. Он дал мне свой адрес, когда я сказал, что возвращаюсь домой на выходные, и предложил встретиться. Мое приложение GPS на телефоне показывает, что место Мэтта находится за этим углом, и почему-то меня тошнит. А когда я вижу медийный цирк возле его здания, мой желудок скручивается еще больше. Новость всплыла шесть дней назад, но они все еще тут. Я бы не хотел быть Мэттом сейчас. Швейцар Мэтта останавливает меня, спрашивает мое имя и кого я пришел навестить. Я бормочу, чтобы стервятники позади меня не слышали, но он повторяет это в рацию так громко, что слышит весь дом. Спасибо, приятель. Именно тогда я понимаю, что он не швейцар, а нанятая охрана. Для Мэтта. Моя шея горит, пока позади меня щелкают камеры. Завтра мое лицо может оказаться в таблоидах, но я отказываюсь поворачиваться и давать им снимок. Мне не стыдно быть здесь или за то, что они будут спекулировать, кто я и что я делаю, но я не хочу приносить больше проблем в жизнь Мэтта. А учитывая, что я держу дорожную сумку для выходных, они могут напечатать, что мы с Мэттом женимся. Потому что дорожная сумка в мире таблоидов равняется серьезным отношениям. Охранник машет мне пройти, и я направляюсь в квартиру Мэтта на последнем этаже. Когда он открывает дверь, позднее дневное солнце заливает его огромный лофт. Его каштановые волосы торчат во все стороны, как будто он только что вылез из постели. Он давно не брился, а его грязная майка и спортивные штаны явно нуждаются в стирке. Мы молча смотрим друг на друга, и затем, без слов, он отступает, чтобы впустить меня. Его квартира размером с весь мой этаж, на котором расположены девять студий. – Черт, НФЛ, видимо, хорошо платит, да? – Типа того. Что ты здесь делаешь, Мэддокс? Ты пришел наорать на меня тоже? Я действительно заслуживаю этого от тебя, так что вперед, выскажи все, а потом уходи. – О чем, черт возьми, ты говоришь? Я здесь, чтобы убедиться, что с тобой все нормально. Кто на тебя наорал? – Скажем так, не все мои товарищи по команде были довольны, когда новость всплыла на прошлой неделе. – Ты серьезно? Прямо серьезно-серьезно? Кто это был? Это не нормально. – Сейчас это уже не важно. Все кончено. Моя карьера закончена. Они победили. – Почему твоя карьера закончена? Мэтт смотрит на меня с недоверием и снова задает вопрос: – Почему ты здесь? – Потому что мы были соседями? Потому что… из-за того, что произошло между нами? Быть раскрытым таким образом – это должно быть ужасно. – Но я… но мы… и… ты не ненавидишь меня за то, что я вводил тебя в заблуждение годы назад? – Ты сделал это намеренно? – Я… Черт, я не знаю. Думаю, я был в отрицании, когда мы с тобой начали встречаться, хотя я и развлекался с другом из школы – я об этом не соврал. Я хотел быть натуралом, но просто… не был им. – А как я мог это знать, если ты сам не знал? – Я всегда чувствовал вину. Как будто воспользовался тобой или... – Эй, я точно не говорил тебе остановиться. И уж тем более не отвечал взаимностью. Если кто-то и пользовался ситуацией, то это был я. Мне это очень понравилось. Мэтт улыбается. – Ирония в том, что даже после того, что случилось между нами, я думал, что всё ещё натурал. Оказалось, что нет. – Ты... – Би. Видимо. Это новое осознание. Всё ещё кажется странным, когда я говорю это вслух, но я постепенно привыкаю. Сейчас это легче срывается с языка. Мой разум знает, что это правда, но я не понимаю, почему так сложно признать это вслух. Где-то глубоко внутри я боюсь, как люди отреагируют, хотя не знаю почему. Когда меня раскрыли дома, мне было плевать, что думают окружающие. Может, потому что я считал это притворством. Сейчас это реально. И угроза того, что кто-то отреагирует агрессивно, тоже реальна, даже если мир становится лучше. Медленно. Очень медленно. Улыбка на лице Мэтта исчезает. – Подожди, ты здесь из-за этого? Чтобы мы могли... – Он машет пальцем между нами. – Потому что я не думаю, что это хорошая идея. – Нет. Я здесь не ради этого. Это длинная история, но мой город считает меня геем, так что, технически, я уже раскрыт. Я не особо мучился с этим. Но мысль о том, чтобы пройти через то, что ты сейчас переживаешь... – О, так этот визит из жалости? Спасибо, но мне это не нужно. Я справлюсь сам. – Нет. Это не жалость. Я всё порчу. Я здесь как друг, чтобы сказать, что ты не обязан проходить через это в одиночку, если не хочешь. Глаза Мэтта блестят, но он старается скрыть это. – Хочешь кофе? – Конечно. - Я бросаю сумку на его диван и следую за ним на кухню. – Планируешь остаться? - Он кивает на мою сумку. – Нет, после этого я еду домой, чтобы увидеть родителей и тётю, которая приехала в гости. – И все дома думают, что ты гей? – Это неинтересная история. Поверь мне. К тому же она выставляет меня придурком, так что я пока не собираюсь её рассказывать. – Какой смысл быть неудачниками, если мы не можем смеяться над собой? – Мэтт, ты не неудачник. Он грустно смеётся. – Мой контракт, который был в стадии переговоров, больше не продлевают. Забавно, как он исчез после того, как фотографии утекли. Я не могу выйти из квартиры, не будучи преследуемым папарацци, а моя команда управления сказала, что ничего не может сделать, чтобы помочь мне получить новый контракт. Никто не хочет приглашать этот цирк в свой клуб. А вдобавок ко всему мои спонсорские соглашения тоже исчезли. Если это не говорит тебе, что я неудачник, то, возможно, ты не так умён, как я думал. – Ты не выходил из квартиры неделю? - Я понимаю, что он сказал мне много других важных вещей, но именно на этом я застреваю. Мэтт качает головой. – Хочешь поехать ко мне на выходные? В глуши тебя никто не будет искать. – Правда? Я пожимаю плечами. – Конечно. В прошлом месяце я привозил домой бейсболиста. В этом месяце – футболиста. Знаменитого футболиста. Так я поддерживаю слухи о своей ориентации. – Ладно, расскажи эту историю. – Расскажу в долгой поездке. Мы можем ехать на твоей машине, верно? Иначе тебя могут заметить в поезде. – Без проблем. Я пойду соберу вещи. *** Выбраться из Филадельфии оказалось сложнее, чем мы ожидали. Эти ублюдки с камерами преследуют нас в своих фургонах. Не помогает то, что Мэтт водит Lamborghini. Отличный способ остаться незамеченным. Мы думаем, что оторвались от стервятников возле съезда на Ред-Хилл, но уверенности нет. На рассказ моей истории Мэтту уходит вдвое меньше времени, чем на то, чтобы избавиться от преследователей. – Постой, постой. Твоя бывшая сказал всему городу, что ты гей, ты даже не пытался опровергнуть это, а потом выяснилось, что тебе действительно нравятся парни? – Ага. По крайней мере, моя история заставляет его улыбнуться. Кажется, он давно так широко не улыбался. Когда он подъезжает к дому моих родителей, то не глушит двигатель. – Я оставлю тебя разбираться с семейными делами, если ты покажешь мне, где ближайший отель. – Лучшее, что ты найдешь здесь, – это мотель на главной улице. Выбор всего один. Я же говорил, что это маленький городок. – Лучше, чем четыре стены моей квартиры. – Я был в твоей квартире и могу гарантировать, что там гораздо больше стен, чем четыре. Он отмахивается. – Ты понял, о чем я. – Хорошо, я поужинаю с родителями и напишу тебе позже. Может, сходим в бар сегодня вечером или что-то такое. – Эм, не думаю, что это хорошая идея. – Точно. Публичное место. Можем провести время в твоем номере. Возможно, стоит забронировать номер на мое имя. Мы хоть и маленький городок, но у нас есть интернет, и новости о знаменитости быстро распространятся. – Спасибо, так и сделаю. Мама уже ждет меня у тротуара, когда я выхожу из машины. – Кто твой друг? – Она наклоняется, чтобы заглянуть через лобовое стекло. Мэтт неловко машет рукой, прежде чем уезжает. – Друг из Филадельфии. Ему нужно было немного отвлечься, поэтому он остановился в мотеле в городе. – А где Дэймон? – Ему нужно учиться. У него осталось меньше восьми недель до окончания магистратуры, мама. Он не может бросать всё, чтобы приезжать домой каждый раз, когда мне это нужно. – Твой… друг… – Она указывает в сторону, куда уехал Мэтт. – Он просто друг, да? Потому что мы любим Дэймона. Я закатываю глаза. Сильно. – Просто друг. – Хорошо, тётя Шери ещё не приехала, но скоро должна быть здесь. – Зачем она хочет меня видеть? – спрашиваю я, следуя за мамой в дом. – Придётся спросить её об этом. Папа протягивает мне пиво, как только я захожу, и говорит, чтобы я расположился в гостиной. Так как я был здесь всего месяц назад, нам особо не о чем говорить. Да и обычно нам не о чем разговаривать, но эта тишина – привычная, даже успокаивающая. Когда раздается характерный звук работающего на холостом ходу автомобиля в подъездной дорожке, мама и папа поднимаются, чтобы встретить тетю Шери у двери. – У вас есть наличные? – спрашивает она. – У меня только кредитная карта, а мне нужно заплатить за такси. Извините, я верну вам деньги. – У меня есть, – говорит папа и направляется на улицу. Весь этот визит кажется мне странным. Пока мы с Джейси росли, мы видели тетю Шери лишь изредка, но, насколько мне известно, она никогда не просила встретиться со мной, так что я не понимаю, почему хочет этого сейчас. Последний раз я видел ее, когда был подростком, и даже не помню точных деталей. Мне могло быть пятнадцать или семнадцать, кто знает. Она – воплощение идеального хиппи. Когда она снимает пальто, ее длинное белое платье струится по тонкой фигуре, а длинные светлые волосы ниспадают на спину. Единственное, чего не хватает, – это венка из цветов на голове. – Мэддокс, – говорит она мелодичным голосом. Я протягиваю руки, потому что тетя Шери всегда была любительницей объятий, как и большинство членов этой стороны семьи. Она почти такая же высокая, как я, и вдвое выше мамы. – Ужин почти готов, – говорит мама. Тетя Шери смотрит на маму с молчаливым вопросом. – У меня есть веганский вариант для тебя, – добавляет она. Все еще чудачка. Вегетарианцев я могу простить. Веганы? Они вообще настоящие люди? Тетя Шери тащит меня на диван и садится рядом, пока мама и папа копошатся на кухне. – Итак, расскажи мне о своей жизни. – Эм... ну... я работаю в Parsons’ Media. – Что это? – Рекламное агентство. – Хорошо платят? Жить в большом городе – это захватывающе, но дорого, правда? - И вот тут стало еще страннее. Насколько я помню, она никогда не интересовалась моей жизнью. Ее рука ложится поверх моей, и мой взгляд сосредотачивается на миллионах серебристых колец, которые она носит. У нее их по три на каждом пальце. Да, чудачка. – Платят достаточно. – Твоя мама говорит, что ты встречаешься с хорошим парнем. Точно. – Да. Его зовут Дэймон. - Интересно, когда мне стоит рассказать всем, что мы – расстались. Я бы уже это сделал, если бы не сохранял надежду. Ему не понравилось, что я собирался встречаться с Ноа на прошлой неделе. Сколько бы раз я ни говорил себе не придавать этому значения, я не могу перестать задумываться. Хотя на бейсбольной игре я думал, что мы вот-вот поцелуемся, но он отступил. Снова. Женщины правы: парни гораздо сложнее для понимания. – Главное, чтобы он заботился о тебе. – Он замечательный. - Я не лгу. Дэймон действительно замечательный, но слова словно застревают у меня на языке. – Ты, наверное, задаешься вопросом, почему я пришла к тебе. – Немного. Или очень. Как угодно. – Ужин готов, – зовет мама из кухни. Тетя Шери улыбается. – Лучше пойдем. Мама и папа уже сидят за обеденным столом, каждый из них смотрит на Шери с какой-то непонятной мне интенсивностью. – Хорошо, может кто-нибудь объяснит, что происходит? – спрашиваю я, садясь на свое место. – Может, Шери объяснит, – говорит папа. – Ну, – начинает тетя Шери. Она берет салфетку и кладет ее себе на колени. – У меня есть новости. Не очень хорошие новости. И я хотела... то есть, думаю, пришло время... Вилка отца со звоном падает на тарелку. – Я боялся, что ты попытаешься провернуть что-то подобное. Позвонишь нам внезапно, чтобы сообщить, что тебе нужно поговорить с Мэддоксом. – Я всё ещё не понимаю, – говорю я. Что-то вроде смутного ощущения свербит в глубине моего сознания, но я думаю – нет, я надеюсь – что делаю неправильные выводы. – Может, пришло время, – шепчет мама. – Мы всегда планировали рассказать ему, но потом всё откладывали и откладывали. – Что откладывали? – спрашиваю я, всё больше уверенный в том, что знаю, что будет дальше. Я смотрю на свою мать, её седые волосы, которые когда-то были тёмными. На тёмные глаза отца, а потом на голубые глаза Шери, смотрящие на меня... О, чёрт. – Нет лёгкого способа сказать это, – говорит тётя Шери. – Но я – твоя мать. – Биологическая мать, – поправляет мама. Можно подумать, что после такой новости мой разум начнёт бешено работать. Я жду, когда накроет волна иррациональности, но она не приходит. Всё, о чём я могу думать, – это те моменты, когда я чувствовал, что не принадлежу этой семье. Или как я совсем не похож на своих родственников. Я думал о нелепых теориях, например, что меня подменили при рождении, но быть усыновлённым? Такое даже не приходило мне в голову. Я начинаю задумываться, совсем ли я туп или просто идиот. Может, и то, и другое. Тупой идиот. Да, это я. – Кто мой отец? – спрашивает мой рот. Я даже не осознал, что мой мозг идёт в этом направлении. Тётя... мама Шери? Нет, слишком странно. Мне всё равно, что в моих жилах течёт её ДНК, она не моя мама. Моя мама – моя мама... Нет. Моя тётя – моя мама? Чёрт, мне нужно ещё пиво. Или схема моего семейного дерева, потому что я запутался. Шери избегает зрительного контакта и отвечает: – Я не знаю. Это была случайная встреча на рейве. Элегантно, моя биологическая мать. Господи Иисусе. Биологическая мать. – Мэдди, ты в порядке? – спрашивает мама. Я киваю, но смотрю на тарелку с едой передо мной. Аппетита нет, и горло пересохло. – Сейчас жизнь немного дерьмовая, – говорит тётя Шери. – И я поняла, что не хочу покидать этот мир, не узнав мальчика, которого родила. Я не хочу... – Покидать этот мир? – спрашиваю я. Она вздыхает. – Несколько лет назад мне диагностировали рассеянный склероз. Мама ахает. – Почему ты ничего не сказала? – Я почти не чувствовала симптомов, – говорит Шери. – Я думала, если буду игнорировать это, то не придётся сталкиваться с реальностью. Но теперь... Она смотрит на свою руку, которая слегка дрожит. – За несколько коротких лет болезнь прогрессировала быстрее, чем обычно, и я не знаю, сколько у меня осталось времени, прежде чем она лишит меня возможности делать то, что я хочу. Я хочу... - Она глубоко дышит. – Моим главным приоритетом является узнать Мэддокса. – Я-я... э-э, ммм... – заикаюсь я. – Ты не обязан сейчас соглашаться ни на что, – говорит мама. – На тебя свалилась большая новость. – Это то, что я могу унаследовать? – снова спрашивает мой рот, сам того не осознавая. По крайней мере, какая-то часть моего мозга работает. – Это не наследственное заболевание, – говорит Шери. – Хотя у тебя повышенный риск его развития из-за меня. – Есть ли тест, который я могу пройти? – Нет. Они могут протестировать вероятность твоего развития болезни, но это инвазивно, и результаты не являются окончательными. Рассеянный склероз не вызван одним геном. У него много факторов. – Мэдди, – говорит мама, – Ты мог бы взглянуть на ситуацию шире. У тебя есть вопросы к нам? О том, почему ... Я качаю головой. – Безумная тётя Шери не захотела оставить меня, а вы меня взяли. Тут нечего обсуждать, разве нет? Шери хмурится. – Это было не так. Я знала, что тебе будет лучше с мамой и папой. У них уже была Джейси, и они отличные родители, и ... – Я знаю, что они отличные родители, – говорю я сквозь стиснутые зубы. – Но это не значит, что я не чувствовал, что чего-то не хватает. Я не принадлежу этому месту. Никогда не принадлежал. А теперь что, ты вдруг начала заботиться и испытывать угрызения совести, потому что заболела? Мне двадцать три года. Где ты была, когда я рос и мог бы узнать правду о том, кто я и откуда? – Мэдди, – мама говорит, её голос полон грусти. – Простите. Только я вовсе не извиняюсь. – Это слишком много для меня прямо сейчас. Мне нужно… - Я встаю. – Мне нужно уйти. Простите. Шаги следуют за мной, пока я быстро прохожу через дом к входной двери. Я ожидаю, что это мама или Шери, но крепкая рука ложится мне на плечо. – Позволь мне отвезти тебя, – говорит папа. Я смотрю в его карие глаза и мне не нравится то, что я вижу. Страх. – Я не возвращаюсь в Нью-Йорк, пап. Мне просто нужно пространство. Один мой друг остановился в мотеле. Я пойду туда, успокоюсь – вернусь утром. – Но всё равно позволь мне отвезти тебя. Всё, что я могу сделать, – это кивнуть и взять свою сумку, следуя за ним в гараж. Поездка длится буквально десять минут, так что папа не теряет времени и переходит к делу. – Мы планировали рассказать тебе, но не знали как. Смех, который вырывается из меня, почти истеричен. – Я понимаю. Больше, чем ты думаешь. Я… эм… я не гей. Я не знаю, что заставляет меня признаться сейчас. Может, какое-то детское желание мести? Они лгали мне двадцать три года, так что заслуживают того же? Наверное, мне не стоило этого говорить, но теперь это уже сказано. Папа резко тормозит. – Ты не что? – Я сказал это, чтобы расстаться с Частити, а потом вдруг весь город узнал. Я не собирался заходить так далеко, но я ничего не исправил. Мне пришлось выбирать между тем, чтобы позволить городу думать, что я гей, или что я идиот. И, честно говоря, мне никогда не было важно, что люди думают, что я гей. Теперь папа смеётся почти истерично. – О, Боже, ты золото. Ты натурал? Но Дэймон... – Эм, нет, не совсем натурал, но я не гей. Определённо не гей. Колледж был… – Не нужно рассказывать старому папаше детали. Я смеюсь. – Ну, до встречи с Дэймоном я был на девяносто девять процентов уверен, что натурал. Он приехал со мной домой в качестве одолжения, потому что и Частити, и мама доставали меня насчёт моего парня, которого не существовало. – Ну, я точно не буду рассказывать твоей маме. Она обожает Дэймона. Не могла перестать говорить о нём целую неделю после твоего отъезда. – Я думал, ты будешь зол, что я солгал вам. – Мне не нравится, что ты думал, что не можешь прийти к нам, но, знаешь, мы тут не можем быть лицемерами. И ты знаешь нас – мы любим тебя, несмотря ни на что. Нам было всё равно, когда мы узнали, что тебе нравятся парни, и мне всё равно сейчас. Неважно, с кем ты в итоге будешь. Мужчина, женщина, женщина, которая раньше была мужчиной... Я усмехаюсь. – Такое возможно. – Мы просто хотим, чтобы ты был счастлив. Это всё, чего хотят родители. - Отец подъезжает к мотелю. – И это то, кем мы остаёмся. Мы всё ещё твои родители. Возьми столько времени, сколько тебе нужно, но постарайся не заставлять маму слишком сильно волноваться. Мы и так едва тебя видим; я не хочу, чтобы это ещё больше отдалило нас друг от друга. – Подожди, ты думаешь, я ушёл из-за вас? Чёрт, нет. Да, я запутан и чувствую себя отвергнутым, но не вами с мамой. Хотел бы, чтобы вы сказали мне раньше, но вы не могли знать, как я отреагирую. Можешь сказать маме, что я не злюсь на неё? Я просто… – Нуждаюсь в том, чтобы всё осмыслить. Именно поэтому мы откладывали разговор. Мы не хотели сбивать тебя с толку или причинять тебе неудобства. Мы почти рассказали тебе, когда тебе было восемнадцать, но потом ты совершил каминг-аут, и мы решили, что это не подходящее время. Не очень-то хочется, чтобы твой ребёнок сказал: – Я гей, а потом ты ему говоришь, что он был усыновлён. С тех пор момент так и не наступил. Возможно, нам следовало просто сорвать пластырь, пока ты был подростком. – Может, Шери стоило понять, что болезнь – это не оправдание, чтобы наконец взять на себя ответственность, которую она должна была решить давным-давно. Отец открывает рот, чтобы что-то сказать, но я его перебиваю. – Я не говорю, что ненавижу то, как вы меня воспитывали, или что вы плохие родители, но это откровение даёт мне ответы на вопросы, которые я задавал себе годами. И теперь, когда ей это удобно, она хочет познакомиться со мной? Это оставляет горький привкус. Отец сжимает губы. – Возьми время, чтобы справиться с этим, но мы не знаем, насколько серьёзно её состояние, так что помни, что не стоит становиться как Шери. Не оставляй это до тех пор, пока не станет слишком поздно. – Да я точно вернусь утром, пап. Он кивает, но, кажется, не верит мне. – Тогда увидимся утром. Ламбо Мэтта – единственная машина на парковке мотеля, поэтому я направляюсь прямо к комнате, возле которой она стоит. Мэтт заглядывает через тонкую занавеску, чтобы проверить, кто стучит, прежде чем открыть дверь. – Ты быстро. – Ты даже не представляешь. Я остаюсь у тебя на ночь. - Я протискиваюсь в его комнату. – Отлично, две кровати. – Что я пропустил? – Моя семья подкинула мне довольно крупную новость, и я не хочу с этим разбираться. – Тут есть мини-бар, если понадобится. – Думаю, мне нужно быть трезвым, чтобы справиться с этим. Ты знаешь, как в детстве самым обидным оскорблением от брата или сестры было: – Ты усыновлён? – Я, наверное, много раз говорил это своим младшим братьям и сёстрам. – Моя сестра никогда не шутила так. Она на восемь лет старше меня. Оказывается, она не могла бросить это мне в лицо, потому что это правда. Глаза Мэтта расширяются. – Чёрт возьми. Ты только что узнал? – Моя тётя – моя мать, а моя мать – моя тётя. – Да ну нахуй. Да. Он это сказал.